народа.
При этом Толстому приходится прибегать к самым различным словам и рассуждениям, однако по существу лишь для того, чтобы весьма увереннее и шире раскинуть в душе представителей родовой аристократии до чего только своеобразные сети умственных и нравственных предрассудков.
И главнейший из них состоит именно в том, будто бы нет ничего важнее того своеобразного, самоустраненного счастья, которое принадлежит знатным, образованным и зажиточным людям.
И идти к нему следует исключительно так собственной, разве что совсем вот частной дорогой.
Между тем все это выглядит самым откровенным заблуждением и едва ли может считаться вполне достойным ориентиром для людей действительно всесторонне развитых, желающих обустроить на своей родине исключительно так совсем спокойную и светлую жизнь.
Ибо такой она может стать лишь благодаря самому разумному и последовательному вмешательству в те подчас до чего беспокойные и сложные дела общественной жизни.
208
Однако автор и близко никак не рассчитывает доказать нечто подобное одному из тех безупречно всезнающих людей, для которых именно такое представление о судьбе цивилизации и о наиболее справедливых принципах общественного существования как раз и является чем-то вот максимально близким и вполне естественным.
Поскольку именно подобные взгляды они и почитают с особым усердием — ведь ничто иное столь полно не соответствует их личным вкусам, а также и тем наиболее главным жизненным приоритетам, которыми они до чего повседневно так более чем неизменно же руководствуются.
И вот они слова Льва Толстого из его всемирно известного романа Анна Каренина:
«Я думаю, что двигатель всех наших действий есть все-таки личное счастье. Теперь в земских учреждениях я, как дворянин, не вижу ничего, что бы содействовало моему благосостоянию. Дороги — не лучше и не могут быть лучше; лошади мои везут меня и по дурным.
Доктора и пункта мне не нужно, мировой судья мне не нужен — я никогда не обращаюсь к нему и не обращусь.
Школы мне не только не нужны, но даже вредны, как я тебе говорил.
Для меня земские учреждения просто повинность — платить восемнадцать копеек с десятины, ездить в город, ночевать с клопами и слушать всякий вздор и гадости, а личный интерес меня не побуждает.
— Позволь, — перебил с улыбкой Сергей Иванович, — личный интерес не побуждал нас работать для освобождения крестьян, а мы работали.
— Нет! — все более горячась, перебил Константин. — Освобождение крестьян было другое дело.
Тут был личный интерес.
Хотелось сбросить с себя это ярмо, которое давило нас, всех хороших людей. Но быть гласным, рассуждать о том, сколько золотарей нужно и как трубы провести в городе, где я не живу; быть присяжным и судить мужика, укравшего ветчину, и шесть часов слушать всякий вздор, который мелют защитники и прокуроры, и как председатель спрашивает у моего старика Алешки-дурачка: “Признаете ли вы, господин подсудимый, факт похищения ветчины?” — “Ась?”
Константин Левин уже отвлекся, стал представлять председателя и Алешку-дурачка; ему казалось, что это все идет к делу.
Но Сергей Иванович пожал плечами.
— Ну, так что ты хочешь сказать?
— Я только хочу сказать, что те права, которые меня… мой интерес затрагивают, я буду всегда защищать всеми силами; что когда у нас, у студентов, делали обыск и читали наши письма жандармы, я готов всеми силами защищать эти права, защищать мои права образования, свободы. Я понимаю военную повинность, которая затрагивает судьбу моих детей, братьев и меня самого; я готов обсуждать то, что меня касается; но судить, куда распределить сорок тысяч земских денег, или Алешку-дурачка судить — я не понимаю и не могу».
209
Да, действительно, хоть сколько-нибудь посильно участвовать в общественной жизни — дело порою весьма и весьма неприятное, а подчас и более чем откровенно так нечистоплотное.
И потому по сей день им зачастую занимаются именно те, кто никогда не забывает о своем собственном, широко оттопыренном кармане.
А следовательно, всему тому прежнему самодовольному мздоимству, по самой его природе, как будто и суждено вполне проявлять себя в прежнем, весьма скверном виде.
И это как раз именно таковым ему и быть собственно уж и впредь по крайней мере до того самого поворотного момента, когда, быть может, российская интеллигенция вполне научится видеть окружающий мир в несколько ином, куда менее прекраснодушном свете.
Причем то самое весьма безмерное благодушие к самой уж себе, столь еще сладострастно ею любимой, у нее до чего так нередко и неотъемлемо сочетается с тем разве что наспех прикрытым фиговым листочком мнимого радушия сущим вот, самым откровенным презрением ко всем прочим простым обывателям.
И у того же Лев Толстой было отнюдь и впрямь не самое худшее отношение к простонародью его века и страны.
И все-таки этакое высокородное презрение к простому мужику, при не слишком тщательно скрываемой зависти к нему самому и ко всему его сословию, буквально неистово проступает из всего творчества, без всякого сомнения, великого графа Льва Николаевича.
210
И если вполне всерьез, в полный же голос, заговорить о довольно сильном влиянии художественной литературы, то легче всего оно приживается и начинает давить на человеческий ум именно тогда, когда ведет не к свету высших и величавых истин, а во тьму всевозможных предрассудков.
Вот еще один довольно яркий пример из творчества Лев Толстой, где он весьма усердно расшатывает старые догматические постулаты, но при этом никак не насаждает ничего нового.
Вместо этого он лишь поспешно низводит на нет прежние устои тех самых господских забот и утех, которые, по его мнению, еще изначально были совершенно неправедны.
И вот он фрагмент из романа Война и мир:
«Все мы исповедуем христианский закон прощения обид и любви к ближнему – закон, вследствие которого мы воздвигли в Москве сорок сороков церквей, а вчера засекли кнутом бежавшего человека, и служитель того же самого закона любви и прощения, священник, давал целовать солдату крест перед казнью».
Так думал Пьер, и эта вся, общая, всеми признаваемая ложь, как он ни привык к ней, как будто что-то новое всякий раз изумляла его.
«Я понимаю эту ложь и путаницу, – думал он, – но как мне рассказать им все, что я понимаю? Я пробовал и всегда находил, что и они в глубине души понимают то же, что и я, но стараются только не видеть ее.
Стало быть, так надо! Но мне-то, мне куда деваться?»
Он испытывал несчастную способность многих, особенно русских людей, – способность видеть и верить в возможность добра и правды и вместе с тем слишком ясно видеть зло и ложь жизни, чтобы быть в силах принимать в ней серьезное участие.
Всякая область труда в его глазах соединялась со злом и обманом.
Чем бы он ни пробовал быть, за что бы ни брался – зло и ложь отталкивали его и загораживали ему все пути деятельности».
211
Однако, чего — это тут вообще можно будет поделать, коли весь этот мир снизу доверху переполнен всевозможной злобной скверной, и никакое серьезное его улучшение никому из нас не сулит чистых рук.
Остается порой лишь суметь отличить, где грязь, а где напрасно пролитая кровь.
Да только кое-кому нечто подобное попросту уж совсем явно так непонятно.
Ибо тот самый кратчайший путь вполне оказывается до самого предела кровав и жесток, зато, как им кажется, вовсе он совсем так не грязен.
А потому и идти по нему будто бы можно вот сколь так еще широко, светло и раздольно.
Ведь всю ту черную работу, безо всякой тени сомнения, возьмет на себя кто-нибудь явно другой.
И именно потому как раз и настало время самым тщательным образом подготовить к грядущей эпохе всеобщего радостного света хорошо же для того вспаханную идеалистическую почву.
И это как раз-таки дабы приблизить ее наступление, явно ведь и следовало, со всей светлой убежденностью, разом и заняться до чего особенно же ревностным обличением той самой, будто бы врожденной никчемности стародавнего российского царизма.
212
Причем, конечно, все это явно делалось никак не ради всеобщего порабощения каким-либо самым откровенным же злом.
Напротив, тогда повсюду раздавались весьма вот громкие и страстные воззвания, призывавшие всех и каждого немедленно устремиться к тем как есть так необъятным, и вовсе-то пока не освоенным просторам светлого добра.
Однако при этом те мнимые блага, которые рисовались где-то далеко за горизонтом, на деле напоминали лишь тот самый небесный рай, до которого своими ногами никому уж точно будет явно не дойти.
Правда, люди, некогда обещавшие всем и каждому наступление новых времен, зачастую вполне искренне верили в собственные слова.
А потому суровую казнь прошлого они считали вполне приемлемой, хотя и чрезвычайно жесткой мерой.
Для них она представлялась чем-то полностью так явно оправданным в свете того безупречно наилучшего грядущего, славные дни которого должны будут наступить только вот для тех поколений, что должны были прийти в этот мир несколько позже.
Однако при этом явно ведь следует со всею серьезностью разом заметить: тяжкие заблуждения искренних праведников в конечном итоге до чего уж нередко обходились человечеству куда только дороже, чем все происки самых откровенных злодеев.
Причем даже и тогда, когда из чьих-то смелых замыслов и выходило нечто более или менее сносное, а не откровенно пагубное, результат все равно оказывался совсем не таким, каким он представлялся в чьем-либо весьма богатом на иллюзии идеалистическом воображении.
Да и вообще любые светлые намерения крайне так редко осуществляются во всей своей еще первоначальной форме.
Ведь всякая же теория неизбежно требует долгой и суровой обкатки на той еще самой чисто житейской практике.
И именно потому всякое доподлинно правое дело, каким бы возвышенным ни казался путь великих исторических преобразований, вовсе не должно строиться на кровавых деяниях, направленных на насильственное устранение прежней долгими столетиями укоренившейся власти.
Причем даже если в самом лоне государства и впрямь сколь давно поднакопилось великое множество всяких вопиющих несправедливостей, это еще никак не повод разрушать вековые устои вполне устоявшейся общественной жизни целой страны.
Яростное свержение старой, совсем уж прогнившей от коррупции власти само так по себе никак не прибавляет праведному гневу народа ни четкой ясности целей, ни созидательной силы.
И тем более нечто подобное никак будет на деле способно действительно же изменить всю систему еще вот стародавних общественных отношений.
Нет — прежде всего будет необходимо устранить саму первопричину безгласности и безропотности значительной части простых граждан.
А для этого народу следует дать хотя бы элементарные знания о его гражданских правах, не забывая при этом столь же ясно и обстоятельно разъяснить ему и все его самые так прямые обязанности.
213
Но добиться всех тех действительно серьезных успехов на данном поприще никак так ведь попросту совсем не удастся, если пойти по в корне неверному пути самого поспешного обрушения всей же общественной пирамиды, какова она и поныне вот вполне существует .
Ибо она
