О книгоедстве

от тяжелых и обязательных трудов всей их личной жизни.

219
И им и впрямь, по всей на то видимости, стало довольно уж скучно жить на самом краю Европы — в той невообразимо далекой от подлинной просвещенности и великих идей стране, где, как им казалось, не происходило вовсе так никакого же духовного перевоплощения мира в его новое и более совершенное качество.
Им сколь страстно захотелось именно в России воплотить все то, что столь лучезарно сверкало перед их ученым взором из весьма тяжелых и уже порядком так совсем заплесневелых фолиантов европейских философов и схоластов.

И вот вместо того чтобы постепенно и терпеливо приучать простой народ думать и читать, им вдруг явно понадобилось до чего еще поспешно и безо всяких колебаний весьма вот сходу так его вдохновить самыми различными, зачастую пока весьма уж сырыми и крайне утопическими идеями.
А между тем подобного рода стремления возникали ведь главным образом именно потому, что для слишком прекраснодушного сознания восторженной интеллигенции зачастую оказывалось почти же недоступным всякое простое и трезвое понимание самых элементарных житейских истин.

220
Правда, та весьма уж незапамятная российская духовная знать, жившая в XIX столетии, примерно наполовину — как, впрочем, и сегодня явно так состояла из точно тех же восторженно благодушных идеалистов.
Однако это вовсе не означало, что все они были до конца ослеплены одними лишь разве что только книжными истинами.
Напротив, очень даже многие из них прекрасно понимали жизнь — причем нередко вплоть до самых ее мелких и совсем неброских подробностей.

Но все дело заключалось прежде так всего в чем-то совсем другом: люди светлой души, эти славные интеллектуалы, просто никак не были готовы поступиться хотя бы чем-то из своих железных и крайне прямолинейных принципов.
А наиболее главным среди них было почти уж абсолютное их нежелание даже вот и случайно так перепачкаться в мрачных миазмах широкой общественной жизни.
И в этом, собственно, и заключалась вся сущность их отношения к той действительности, которая столь назойливо и суетливо их окружала.
Иными словами, вся эта мелко копошащаяся вокруг них общественная жизнь воспринималась ими с одной стороны — восторженно идеалистически, а с другой — с самым так непримиримым и окончательным отстранением от всего того, что казалось им явно же дурнопахнущим и низменным.
Так было тогда, и во многом так остается и поныне и прежде всего из-за извечного стремления подобных умов к чему-то возвышенному, одухотворенному и как будто и вправду на деле стоящему выше всей повседневной бытовой суеты.
Ну а подобный подход неизбежно приводит к самому постоянному поиску чего-то исключительно необычайного, тогда как на самом-то деле подобные вещи почти целиком существуют разве что лишь на страницах всякой изящной словесности.
Да и вообще абсолютно любые светлые идеалы никак так нельзя безо всяких оговорок приравнивать к чему-либо реально существующему.
Их уж скорее следует воспринимать как некую чисто заоблачную грань — как горизонт, к которому можно стремиться, но который будет совсем невозможно весьма так непосредственно же перенести в ту самую ныне существующую действительность.
Точно так же никак невозможно при помощи столь далеких от жизни идеалов измерять всю сложность, грязь и неустроенность реального человеческого быта.
И человек сам по себе тоже не может быть полностью оценен лишь с точки зрения его душевных или интеллектуальных качеств, поскольку среда, в которой он живет, определяет слишком многое в его повседневном поведении.
Поэтому прежде чем искать в ком-то доброе начало, нередко необходимо сначала это доброе начало весьма осторожно и терпеливо в нем взрастить — а затем уже и можно будет дождаться всех его долгожданных всходов.
Правда это, разумеется, не может занять слишком долгое время.
Но многие уж явно поступают прямо так самым противоположным образом.
А между тем подобный подход наносит до чего еще серьезный ущерб здравому смыслу, который постоянно напоминает: настоящее добро может быть найдено лишь там, где для него заранее были созданы все соответствующие условия.
Если же таких условий не было, то кому-то неизбежно придется извлекать это добро буквально из самых нечистот — либо из глубин человеческой души, либо, что еще труднее, из тяжелых и зловонных недр самой общественной жизни.

221
И уж, судя по всему тому на редкость бескрайне безапелляционному максимализму с которым автор и впрямь-то ведь оказался совсем поневоле всецело знаком, кто-либо всенепременно так незамедлительно вымолвит.
«– Ну и как — это какой-либо интеллигентный человек безо всякой оглядки разом уткнет свое чистое лицо в сущую скверну той еще самой всепоглощающей общественной грязи, он же почти тотчас незамедлительно станет вполне до конца сколь вот естественной ее частью»?
А самый верный ответ на данные инсинуации будет примерно таков, да этого ему и близко окажется совсем же не миновать, но только в том единственном случае, коли он весь в ней полностью увязнет.
Ну, а коли будут у него не столь безупречно чистые, пусть даже и вечно так дурно пахнущие руки…
Да только главное оно тут именно в том, чтобы в сердце не было пламени лютой ненависти без вполне твердого знания, чего это именно ты ненавидишь, а то ведь праведник ненавидящий темное зло невежества подобен зрячему попирающего ногами слепого за то, что он слеп.
И это вот только тогда, когда яркий свет возвышенных душ весьма безупречно так станет чисто всеобщим светом людским и вправду будет возможным к подобному делу начать подходить сколь на редкость уж вовсе иначе.
Да вот, однако, коли чему-либо подобному и окажется дано, некогда на деле действительно произойти, то вот случится это разве что лишь тогда, когда этот мир никак не будет буквально до самых его краев считай так именно переполнен всяческой чисто человеческой и крайне отчаянно гадкой скверны.

222
Причем автор до чего уж только на редкость резонно считает, что коли руки совсем наотрез отказываются хоть сколько-нибудь замарать липкой общественной грязью, то очень скоро может случиться и так, что они явно окажутся по самый локоть обагрены чьей-либо вовсе напрасно и безвинно пролитой кровью.
И ведь в самом том широком общественном смысле подобного рода представления вполне еще оказываются и впрямь так особенно тягостными.

Прежде всего потому, что, не разобравшись как следует, где грязь эгоизма, а где одно лишь слепое невежество собственника, можно считай так навеки сгубить самые благие намерения и в конце концов утопить собственный народ в крови его прежних, осанистых господ.
Причем именно такие представления, в той или иной мере, посеяли на русской почве Антон Чехов, Лев Толстой и Максим Горький — распространяя крайне близорукие взгляды на всякое мирское обустройство жизни.
Причем это как раз Антон Чехов, Лев Толстой, Максим Горький и посеяли на русской почве семена чисто уж подобного рода крайне так близоруких представлений обо всем том мирском бытии, делающих дело и тех, кто громко и отвратительно чавкая, весьма беззастенчиво пожирает плоды чьих-либо тяжких трудов буквально от века и впрямь достопочтимо же праведных.

223
И как раз этакая сколь чрезвычайно горькая пилюля всесокрушающей правды, как и следовало ожидать, была весьма уж быстро затем усвоена тогдашним общественным организмом, а потому вскоре и всколыхнулась волна самого дикого насилия.
Причем в некоторой вполне уж известной мере она была спровоцирована также и словесными излияниями великих творцов мировой — а не только исконно российской — литературы.

Между тем им следовало бы хоть сколько-нибудь поступиться всеми своими чисто абстрактными общемировыми ценностями и заняться делом куда поболее конкретным и насущным.
Да и намеки на это им, надо сказать, подавались вполне так более чем совсем недвусмысленные.
Именно с подобными мыслями, по-видимому, и отправился Антон Чехов на тот самый далекий и суровый остров Сахалин.

224
Однако в целом все это было для Антона Чехова слишком так мелко и внутренне чуждо.
Ведь его извечно юному сердцу куда так поближе была до чего величественная европейская культура, а также вообще и заря новой мысли, чтобы он мог вполне сознательно сеять на русской почве какие-либо иные семена — те самые, что дали бы куда более добрые всходы.

При этом вполне возможно, что Чехов, Лев Толстой и Достоевский вовсе не собирались воздвигать великое ханство будущего хозяина всей русской земли — от края и до края.
Однако, как ни крути, а именно они весьма усердно и даже охотно сколь явственно поучаствовали во всяком том чисто теоретическом обосновании всех его только грядущих всевластных притязаний.
В их книгах исподволь и почти незаметно ведется речь о некой совсем неизбежно же только вот чисто грядущей эре всеобщего труда, а также о некоей вполне созидательной благости, будто бы на редкость равномерно распределенной промеж всеми кто того и впрямь действительно достоин.
Причем речь там неизменно идет о чем-то таком, что словно само собой должно возникнуть из ничего — во имя всеобщего грядущего счастья.
Надо, дескать, разве только нисколько не раздумывая полностью отказаться от всякого насилия, поспешно сблизиться с народом, проникнуться его мудростью — и тогда все остальное якобы свершится само уж только собой.
И на этом, собственно, вся картина создания самого наилучшего будущего собственно так сходу разом и заканчивается.

225
Правда, вполне еще возможно и то, что многие люди попросту никак не связывают прочным узлом обыденную жизнь со всем тем величайшим на свете книжным вымыслом.
Да только люди высокой духовности подчас уж делают это почти неосознанно, искренне так явно не понимая всей меры действительно происходящего.

И прежде уж всего то самое сколь ведь суровое возведение некоторых книжных формул в ранг абсолютной и непогрешимой истины и приводит к той самой до чего еще поразительной отрешенности от самых простых и очевидных реалий всей повседневной жизни.
К тому же люди, живущие одними иллюзиями, невольно создают самую благоприятную почву для возникновения государства, в котором главными болтами, скрепляющими остов всей его несущей конструкции, более чем неизменно становятся одни лишь праздные и пустые мечтания.
И та многовековая химера коммунизма до сих самых пор продолжает держаться на плаву, имея своих весьма убежденных и насупленных сторонников.
Что же касается потомков тех, кто некогда подготовил почву для процветания этаких лживых идей, то вот многие из них и по сей день мыслят и чувствуют весьма поверхностно, продолжая купаться в точно той атмосфере самых прекрасных ожиданий и мечтательных веяний.
Эти люди не в едином глазу никак не видят черных туч беспрестанно сгущающейся тьмы, будучи вконец ослеплены призрачным светом чудесных, но точно не чудодейственных совсем уж исключительно абстрактнейших благ.
И в этом вопросе уже значительно так больше столетия вовсе вот нет никаких перемен
Сколь многие в России некогда столь упорно же ожидали яркого и праздничного