О книгоедстве

рассвета — а дождались кровавого заката, тем более ужасного на фоне исключительно благих и возвышенных первоначальных намерений.
И ведь лучшие произведения литературы того времени нередко были насыщены слащавой демагогией и восторженными ожиданиями неких исключительно светлых грядущих времен.
Однако влияние их оказалось чрезвычайно значительным, ибо многое в нашем современном мире — это самое прямое производное крылатых фраз и духовного наследия тех еще величественных гигантов пера.
И главное вот чего весьма проникновенно сказал обо всем этом Сергей Снегов в своих блистательных «Норильских рассказах»:
«И еще я думал о всевластии слов, с такой горечью объявленной пожилым человеком, лежавшим на соседней койке.
Я вспомнил, что Мопассан когда-то писал, будто вся человеческая история для него — это набор сменяющих одна другую хлестких фраз.
"Я не мир к вам на землю принес, но меч", "Кто ударит тебя в левую щеку, подставь правую", "Пришел, увидел, победил", "Еще одна такая победа — и я потеряю все мое войско", "Мертвые сраму не имут", "Здесь я стою, я не могу иначе", "Если в этих книгах то, что в Коране, — они не нужны; а если то, чего в Коране нет, — они вредны", "Все погибло, государыня, кроме чести", "Париж стоит обедни", "Пусть гибнут люди, принципы остаются", "Государство — это я!"…
Много, очень много фраз, ставших вехами истории, прав Мопассан.
Но всевластие слова? Слово, из зеркала бытия ставшее организатором и командиром бытия?
Не верю!
Не могу, не должен поверить!
Ибо страшно жить в мире, где жизнью командует слово, а не дело.
Прав, тысячекратно прав Фауст, отвергнувший евангельское "Вначале было слово".
Он сказал: "И вижу я — деяние в начале бытия".
Да, именно так: деяние, а не слово! Слово как было, так и остается зеркалом совершившегося действия».

226
И с каким вообще ураганным же ветром общественных перемен и впрямь донеслось к нам откуда-то издалека этакое самое беспорядочное изобилие слов, которые вскоре разом и стали всесильно властвовать над всем так и вся?
И этакие на редкость беззастенчиво липкие, словно смола, ярлыки оказались самым ведь верным орудием в руках до чего уж отчаянно беспощадной «фемиды правосудия» той еще как есть совсем беззаконной сталинской власти.

А она между тем совершенно так одинаково карала и правых, и неправых, ибо ей было вовсе не до всяких сентиментальных разбирательств.
И главной ее задачей оставалось лишь разве что то одно — полностью устранить всякую возможность вполне еще возможного грядущего своего свержения.
Господам комиссарам никак не хотелось вновь оказаться никем и ничем, а потому они и были готовы абсолютно на все ради должного сохранения всех своих должных прав и гигантских привилегий.
Большевики были именем народа до чего уж высоко вознесены над промозгло-серыми буднями всего своего отчаянно бурного времени.
А простые, и сколь неприметные люди тогда оказались в тех еще самых революционных тисках уже никак не обществом себе подобных, а скорее неким сообществом общественно полезных насекомых, где существуют рабочие особи и те самые несусветные трутни.
И всем тем трутням, разумеется, само собой предназначалась самая уж быстрая и сколь еще только страшная погибель.
Причем к числу этаких бесполезных трутней новая власть без всяких колебаний причислила почти всех, кто не имел счастья родиться в семье рабочих или крестьян.
И буквально все в одно мгновение тогда оказалось разом так подчинено той самой единственно всевластной идеологии.
И этакая мертвенно-бледная личина всего тогдашнего существования фактически уничтожала всякое же возможное разнообразие взглядов — даже и на самые простые и обыденные вещи.
Отныне все вот делилось на два совершенно противоположных лагеря: либо чей-то поступок был образцом кристальной честности перед народом и революцией, либо — примером предательского двурушничества во имя «буржуазной морали».
И с подобными вещами следовало обращаться именно так, как в те времена выражались с особой прямотой.
Поэтому никак неудивительно, что все эти яркие фетиши революционной правды и совести очень быстро впоследствии превратились в самое удобнейшее орудие фанатиков — а также тех, кто поспешно к ним примазался: льстивых холуев и откровенных прохиндеев, слепо преданных их солнцеподобному вождю.
Однако корни всех этих событий лежали значительно глубже.
Они произрастали из того самого чрезмерно лучезарного мировоззрения, которое всячески противопоставляло суровой и непривлекательной реальности богатый светлыми иллюзиями книжный здравый смысл.
И именно этот книжный идеализм разом так затмевал в глазах многих людей все то, что без особого труда мог увидеть любой непредвзятый взгляд.
А если кто-нибудь все-таки примечал грязь под своими ногами, то уж начинал он указывать на нее с такой пафосной яростью, будто само так ее существование всячески оскорбляло его до безумия нежную натуру.

227
И вот когда люди большого ума столь откровенно пышут яростными восклицаниями по поводу всего того, что им никак не нравится в общественном обустройстве собственной страны, подобный негатив более чем неизбежно же явно накапливается.
И в какой-то момент самое простое население начинает испытывать почти непреодолимое желание начисто смести все существующие институты власти.
И именно это во многом и позволило росткам своеобразного абсолютизма столь прочно укорениться на российской почве, а затем и прорасти, дав те самые вовсе так совсем неподходящие всходы.
И вот он один из тех  достаточно уж самых так весьма наглядных примеров.
Антон Чехов, «Невеста»:
«– И как бы там ни было, милая моя, надо вдуматься, надо понять, как нечиста, как безнравственна эта ваша праздная жизнь, – продолжал Саша. – Поймите же: если, например, вы, и ваша мать, и ваша бабушка ничего не делаете, то, значит, за вас работает кто-то другой; вы заедаете чью-то жизнь. А разве это чисто, не грязно?»

Суровая борьба со всеми теми, кто живет осточертело праздной жизнью бездельников, на самый первый взгляд действительно выглядит занятием куда более нравственным и чистым, чем с виду так до чего бесполезная же возня в навозной куче будничного общественного неустройства.
И потому доктор Чехов, по-видимому, нередко выбирал именно такую среду — как наиболее удобную почву для выявления сколь так глубоких и неизгладимых общественных пороков.

228
Ну а если бы Антон Чехов во всю силу своего таланта и впрямь еще стал без всякой устали призывать к ответу всех тех жуликов, что нагло разворовывали — считай, до самого же фундамента — тогдашнее российское государство…
Ведь, как-никак, а даже и не становясь всею твердой стопой на тот самый строгий социалистический путь, Антон Чехов все равно успел занять позу едкого и на редкость язвительного критика не в меру двуличного общества своего времени.
А между тем столь большому писателю следовало бы светить ярким лучом надежды, а не рвать в мелкие клочья все неустройство и неблагополучие той страны, что была ему до боли родной.
Да вот ведь видать был уж Чехов человеком достаточно узких взглядов и ему никак уж недоставало широких просторов души как правило свойственных многим представителям его народа. 
И вот уж, к примеру, Чехов в своем до чего удивительно ярком рассказе «Именины» весьма откровенно обнажает всю глубину лицемерия светской жизни того еще дореволюционного мещанского общества.
И при этом он словно в сердцах так и возносит руки, будто умерщвляя само будущее — будущее, в котором будут точно так же присутствовать беспардонная ложь и казенные личины, тщательно натянутые на те самые отчаянно постные физиономии.
Но все это в то же время разве что лишь разжигало и разжигало пламя, которое, как предполагалось, должно было на редкость яростно сокрушить все вокруг.
Ну а тем до чего еще безжалостно же обезглавить того самого «змея Горыныча» более чем безнадежно старого социального зла.

А между тем на деле было ведь необходимо нечто совсем уж иное, а именно всею силой откровенного слова так и высекать искры, обвиняя тех, кто действительно виновен в запустении людских душ.
А впрямь надобно было тогда выводить на чистую воду тех, кто напрочь погряз во всех грехах, столь неприлично нежась на перинах неправедно нажитого богатства.
И делать это следовало не абстрактно, а прямо и в лоб, не взирая на лица, яростно глаголя обо всех тех темных делишках больших и малых взяточников и казнокрадов.
Причем тут и спорить нечего: дореволюционное общество тоже было далеко не чистым.
И, следовательно, в случае меткой и крайне агрессивной критики в свой адрес многие его представители наверняка наградили бы именитого писателя целым ворохом гнуснейших и отвратительнейших ярлыков.
И вполне вот возможно, что при таком раскладе Чехов не стал бы тем более чем безупречно великим общемировым классиком.
Зато, быть может, его светлое отечество ныне и близко не зависело бы столь еще сильно от взлетов и падений цен на нефть.
И для этого вполне могла быть весьма веская и до чего серьезная же причина.
Ведь как-никак, а довольно немалое число представителей интеллигенции едва унесли ноги из страны вечных советов, а из тех, кто остался, совершенно выбыли из числа живых уже в первые послереволюционные годы.
Правда далеко не всегда это происходило чисто физически, однако вот кто были начисто парализованы страхом свой творческий потенциал никак совсем так не реализовали.   
Причем точно тогда с лишком же хватало всех тех, кто попросту никак не выжил затем в сталинских лагерях, где жизнь была хуже чем смерть.
А вот кабы вся история 20 столетия пошла уж несколько так значительно поменее крутому маршруту, то и сам воздух ныне, быть может, был бы куда только значительно чище.
А впрочем и вообще российское государство могло бы тогда довольно-то жестко диктовать цены на экологически чистые и значительно более эффективные энергоносители.
Да только уж всеми теми безотчетно резкими словами Чехов и впрямь-таки весьма ведь надолго обязал народы России до чего беспрерывно трудиться, словно белка в колесе.
И все это — во имя того самого сколь еще нелепейшего миража умопомрачительно светлого будущего.
Причем все то «мнимо лучшее житье-бытье» как уж было оно самым эфемерным призраком, так вот именно им оно затем и осталось.
Ну а самое малейшее сомнение в строго избранном партией пути стало тогда попросту равносильно смерти.
И потому при том новом и «самом наилучшем» в мире строе вполне буднично было принято расстреливать — беспощадно и безо всякого вообще разбору.
Причем не только за ярко выраженные контрреволюционные взгляды.
Нет — в том числе и просто на всякий случай, за одну лишь отвратительно мерзкую для большевиков даже и сколь еще тщательно скрытую - буржуазную социальную принадлежность.
Причем только лишь потому, что она ныне стала сколь безумно же ненавистна всякому новому пролетарскому духу.
Ведь тем самым на редкость безродным товарищам-большевикам все эти «бывшие» были отныне попросту явно так ни к чему.
Никак так нечего было всякой