О книгоедстве

заржавленных общественных механизмов, то уж никак тогда не было и речи о буксовании духовного прогресса в самой глубокой грязи тупого мещанства и склочничества.

233
Причем самой же явной всему тому предтечей были именно ведь все те авторы, что сколь нигилистически вдохновенно порочили реалии своего века, а также столь отчаянно они ему пророчили самый скорый и более чем неизбежный вполне уж трагичный конец.
И это вместо того, чтобы умиротворять этот мир — не убивая громкими словами общественное зло, а разве что только стараясь по возможности постепенно так переродить его во всякое светлое добро.
Да только тот же Лев Толстой, «ясное солнышко нашей души», совсем иное — вкрадчиво сеял, а именно всякую свою ересь, словно с пылу с жару предлагая ее всему тому остальному обществу.
Лев Толстой он вообще о столь ведь широких и чисто абстрактных понятиях мыслил во многом крайне же праздно и полностью отвлеченно.
И при всем том его явно распирала гордость от некоей своей до чего только явной так сопричастности к весьма суровому быту простого народа.
Но что же — следуя его примеру, интеллигенции и впрямь вот следовало бы более чем опрометчиво смешиваться со всей той безнадежно серой и бессмысленно плывущей по течению жизни толпой?

А та, как и понятно, от подобных бравых поисков якобы уж самой «доподлинной народной правды» лишь поболее явно так рассвирепеет.
И именно потому серую толпу сколь еще неизбежно потянет всем уж миром еще попытаться действительно потянуть вожжи власти именно на себя, приняв при этом самое непосредственное участие в управлении собственной гражданской жизнью — совершенно ничего в этом деле явно не понимая.
И как же при подобном положении вещей той самой суровой первобытности было вот никак так совсем не возродиться вновь?
А чисто потому-то довольно так значительная часть весьма праздных во всяком интеллектуальном смысле слов Льва Толстого и привела простой народ лишь к еще большему закабалению — фактически в тех же древних рамках до чего только вездесущего Средневековья.
И, как то уж заранее ясно, хоть сколько-нибудь приблизить подлинное, а не мнимое освобождение мятежного народного духа из оков нищеты и извечного рабства вполне так могло одно ведь разве что нечто основанное на вполне разумном примирении людей.
Ну а нечто основанное на еще только большем обострении их сурового классового разобщения могло только значительно усугубить все те и без того имеющееся в общества сколь так глубокие же противоречия.

234
Причем те, кто сколь многозначительно предопределял все те дальнейшие пути развития общества, были точно не люди «в валенках на босу ногу».
И большие писатели вовсе вот не несли какую-либо отсебятину — они до чего ярко выражали позицию того общества, в котором им доселе довелось жить и творить.

И Лев Толстой, хотя и был невообразимо велик как писатель, однако в своих чисто житейских высказываниях оставался на редкость простым и довольно недалеким обывателем, слезно и благодушно желавшим той самой обезличенно абстрактной справедливости.
Причем именно в той ее внешней форме, почти полностью лишенной какого-либо более или менее конкретного содержания.
И вот весьма яркий пример его достаточно пренебрежительного и обиходного отношения к русскому мужику, совсем так незатейливо взятый автором этих строк из все той же незабвенной «Анны Карениной»:
«Рабочие не хотят работать хорошо и работать хорошими орудиями.
Рабочий наш только одно знает — напиться, как свинья, и, пьяный, испортит все, что вы ему дадите.
Лошадей опоит, сбрую хорошую оборвет, колесо шинованное сменит, пропьет, в молотилку шкворень пустит, чтобы ее сломать.
Ему тошно видеть все, что не по его.
От этого и спустился весь уровень хозяйства.
Земли заброшены, заросли полынями или розданы мужикам, и где производили миллион, производят сотни тысяч четвертей; общее богатство уменьшилось.
Если бы сделали то же, да с расчетом…»

235
Да только коли тот суровый и праведный расчет — это именно то, что столь незатейливо предлагает нам Лев Толстой…
То тогда тут явственнее некуда наблюдается одна блажь отставного поручика, то что было самой неразрывной нитью связанно именно чудовищной серостью всех его прежних военных будней.

Да и вообще в любых гражданских делах Лев Толстой, по сути, понимал не более, чем его конюх в артиллерии.
А потому и его суждения о сущем перераспределении всей имеющейся собственности никак не могли быть увязаны с тем бесподобным величием его необъятного — безо всякой иронии — невообразимо грандиозного интеллекта.
А между тем у всякого барина, живущего реальным, а не надуманным и до конца чуждым — заморским — здравым смыслом, подобных иллюзий возникнуть попросту так явно не могло.
Откуда же тогда могли взяться все эти сладострастные мечтания, вдруг возникшие и столь прочно въевшиеся под самую его кожу?
И разве тот вконец взбаламошенный и неугомонный хозяин поместья мог на деле удумать нечто подобное тому…
То есть как такому чудаку и впрямь могло прийти в голову, что коли он с утра пораньше выйдет в поле с косой, то этим он до чего непременно сумеет вполне заслужить самое искреннее уважение со стороны своих приземистых мужиков.
А между тем все, что ему следовало бы сделать на деле, — это только вот вполне действительно заинтересовать их в самом простом и вполне конкретном финансовом смысле.
И этого одного было бы вполне так достаточно, чтобы до чего многое сразу же изменилось.
Да и вполне ему следовало наказывать их рублем за невежество и тупость — однако подобное неизбежно так потребовало бы самого непосредственного и прямого участия во всяческих мелочных хозяйственных дрязгах.
Но у Льва Толстого, видите ли, была тонкая и нежная душа поэта.
А следовательно, ничего иного ему, по сути, и не оставалось, кроме как взять косу и день-деньской начать орудовать ею в поле.

236
А между тем вполне доподлинно стоящий метод хозяйствования — тот самый, при котором все, как-никак, держится на одном лишь сколь еще всеобъемлющем и вполне корыстном интересе, — будет понятен даже и круглому дураку.
Поскольку нечто подобное максимально же приближено ко всей той беспредельно суровой вещественной действительности, а потому для каждого человека в отдельности оно неизбежно так окажется вполне благодетельным и, что главное, явно во всем уж действительно выгодным.

Ну а тем как они есть слащаво-абстрактным выводам всякой же премудрой философии вполне ведь следовало бы оставаться лишь в самом так весьма и весьма надлежащем для них месте — в довольно жестковатом книжном переплете.
И во все те до чего еще неотесанно грубые дела простой, безыдейно обыденной жизни всему тому всеблагостному литературному мудрствованию вовсе не должно было быть позволено столь беспардонно совать свой нос.
Правда, надо бы тут сколь еще сходу разом заметить, что даже вот будучи весьма же поверхностно вооруженным знаниями чисто абстрактной теории, всегда еще можно попытаться найти хоть какой-нибудь более-менее верный доступ к сердцам простых практиков.
И именно тогда уж и появится хоть какая-то вообще возможность всем вот миром сообща поднять ту принципиально устаревшую обработку земли до того нового, куда только поболее продуктивного и производительного уровня.
Причем для хоть сколько-нибудь ощутимого успеха на данном поприще нужно было, по сути, лишь разве что то одно: всерьез поговорить обо всем этом со своими крестьянами, хотя бы немного так для того овладев их простонародным языком.
Ну а для более-менее полноценного взаимопонимания барину следовало бы, кстати, еще и отдать своим крестьянам вполне на деле причитающуюся им долю самого доподлинного уважения.

237
Ну а из всех тех крайне навязчивых и ворчливых уговоров могло выйти одно — поистине так чудовищное зло.
Ибо подобным путем можно было только еще поболее разжечь и без того довольно-таки глубокую разобщенность, разом уж до чего безоглядно ее умножив.
Однако всего этого ни Левины, ни Толстые и близко не понимали.
Жили они в мире и благоденствии внутри своего, во многом чрезмерно ограниченного «я» и беспрестанно, почти воинственно дорожили одним лишь разве что  собственным задушевным благополучием.

Ну а о том, что народ живет хуже некуда, они вспоминали исключительно так только тогда, когда их души внезапно воспламеняла мысль о некоем принципиальном переустройстве всего бытия — в какую-то иную, якобы исключительно праведную сторону.
И что же — бездонное море крови, столь бездарно пролитое во имя светлых идеалов, хоть сколько-нибудь приблизило те самые лучшие и светлые дни и ныне столь же безнадежно далекого будущего?
И неужто все это неистовое разрушение самих основ человечности и гражданского сознания действительно было необходимо ради того чисто идеалистического грядущего счастья?
Причем это именно учение Льва Толстого во многом и перемешало все — в том самом разудалом виде, как некогда все же смешалось в доме Облонских.
И если прежде тьма и грязь таились где-то в самых низинах общественной жизни, то теперь они были, весьма должными стараниями толстовцев, будто бы и впрямь весьма победоносно вознесены вверх — едва ли не на самые небеса.
А именно потому и были зачаты пламенем несбыточных надежд все эти уж сколь еще как есть бесконечные чаяния о куда только более светлом и справедливом бытии.
Да только при всем том в них явно не было ничего, что можно было бы назвать самым полноценным ощущением всякой же более-менее реальной жизни.
Ведь, по сути, совершенно ясно: люди, мыслящие категориями вселенского добра и пытающиеся смешать все и вся в единое целое, могут оказаться правыми разве что лишь в принципе.
Но тот путь, который был избран Львом Толстым, оказался при этом до чего еще явно весьма так порочным.
Он хотел спустить господ вниз, вместо того чтобы поднять головы рабов вверх — так, чтобы они на деле перестали быть всего только лишь рабочим инвентарем в помещичьих усадьбах.
А между тем задача заключалась совсем в ином: сделать господ такими же людьми, как и все остальные.
Но при этом и сами господа должны были сохранять человеческое достоинство, а не растворяться без остатка в той самой бесформенной массе, где человек легко превращается в безгласного и бездумного холопа.

238
Другое дело, что простых сельчан явно следовало бы воспитывать несколько по-иному — причем едва ли не с самого малолетства, — а вовсе не щеголять перед ними якобы более совершенными знаниями в области сельского хозяйства.
А вот Лев Толстой, видите ли, именно так в свое время и поступил: придумал он, по его собственному разумению, на редкость «толковый» способ и столь уж глубокомысленно передал его всем другим в самое посильное пользование.
Мол, нате вам — берите и пользуйтесь.
Еще, дескать, спасибо мне когда-нибудь скажете за то, что это именно я, от всей своей необычайно широкой души, столь еще радостно и навеки просветил вас всеми этими до чего мудреными мыслями.

А между тем для тех действительно существенных и благих перемен в том самом дореволюционном обществе вполне еще следовало прежде так всего