О книгоедстве

позаботиться о воспитании грядущего поколения — куда поболее образованным и вполне сведущим.
Ну а те самые бесконечно праздные разговоры с мужиками, которые вел Левин…
Нет, все это было даже не «коту под хвост», а скорее явно так напоминало оно попытку сунуть красную тряпку прямо под нос разъяренному быку.
И главное вот он еще один весьма показательный пример из той же «Анны Карениной», наглядно показывающий, чем оборачивалось это самое до чего навязчивое «врачевание простонародных мужицких умов»:
«Другая трудность состояла в непобедимом недоверии крестьян к тому, чтобы цель помещика могла состоять в чем-нибудь другом, кроме желания обобрать их сколько можно. Они были твердо уверены, что настоящая цель его (что бы он ни сказал им) будет всегда в том, чего он не скажет им. И сами они, высказываясь, говорили многое, но никогда не говорили того, в чем состояла их настоящая цель».

239
И конечно же, у них было то самое — долгими столетиями из поколения в поколение выстраданное, глубоко укоренившееся и еще никак совсем не изжитое никаким просвещением суровое недоверие.
Ты сначала, как говорится, человека хоть в чем-нибудь просвети, помоги ему хотя бы немного подняться над прежним уровнем понимания, — а уж затем разговаривай с ним на равных, сколь угодно вальяжно и даже несколько менторски.

А иначе он попросту не способен будет понять тех вещей, которые столь старательно и убедительно пытаются ему внушить, не подняв предварительно ни его ум, ни его душу на хоть сколько-нибудь более образованный уровень.
Причем если простой мужик чему-то и внимает, то это вовсе не означает, что он этому сколь еще запросто поверит.
Он ведь вовсе так не может быть уверен, что посредством всех этих барских нововведений хоть что-нибудь перепадет и ему самому на хлеб насущный.
А именно, что хоть какая-то вообще доля живых денег и вправду затем окажется в его извечно пустом кармане.
И так оно было буквально во всем, а не только в каких-то отдельных мелочах.
Тот нищий духом и телом народ попросту никак не верил в саму возможность какой-либо лучшей жизни.
Барин же, напротив, истово в нее верил — но верил лишь потому, что жил всеми теми томными надеждами, которыми до него грезили светлейшие умы Европы.
Однако крестьяне, с самого детства не привыкшие смотреть на помещика иначе как исподлобья, попросту не могли увидеть в этом благожелательно провозглашаемом равенстве ничего иного, кроме возможности разрушения — низведения дворцов до уровня тех самых давно покосившихся хижин.

240
Для них был вовсе никак неведом сладостный миг познания чего-либо нового — им куда привычнее был горький и едкий корень всякой книжной премудрости.
А потому и прозябают они в своей — для них самих ничуть не хуже прочего уютной — социальной лужице и, надо сказать, безмерно довольны этаким весьма милым для них обстоятельством.
И всякий, кто без особой причины попытается извлечь их из этой лужицы, предвещая при этом неизбежный и тяжелый интеллектуальный труд, — в их глазах неминуемо предстанет как подлый враг их векового покоя и столь привычного им умственного совершенно бездейственного (в сугубо интеллектуальном смысле) благоденствия.

Да вот ведь тому, кто начнет елейно призывать их всем сердцем соприкоснуться с каким-то крайне призрачным и вовсе безликим счастьем, в которое нужно лишь безоговорочно поверить, — они будут внимать, широко раскрыв рот и развесив уши.
Особенно если для этого им потребуется всего лишь только одно: отринув вериги той веры, которая многим из них уже давно опостылела, заодно при этом разом избавиться от всех тех, кто столетиями доселе их всячески притеснял.
Именно таковое видение грядущего всеобщего счастья темным, невежественным и веками забитым массам простого народа и оказалось, что называется, медом по сердцу.
То есть человека, который с ядовитой страстью, но при этом блаженно и вдохновенно разглагольствует о грядущем всеобщем счастье, эти темные и невежественные люди способны понять сразу — буквально с полуслова.

241
И ведь едва ли можно было придумать средство более действенное для привлечения огромного множества людей, чем тот самый заплесневелый французский сыр, сколь еще соблазнительно положенный в революционную, широчайше идейную мышеловку.
Ну а все те вполне так здраво и разумно изложенные житейские мысли для серых масс простого народа звучали разве что лишь как весьма назойливое жужжание мухи, зажатой чьей-то рукой в крепко сомкнутом кулаке.
И автор тут имеет в виду прежде так всего силу речей — задиристо клыкастой агитационной критики, которая со всей серьезностью взялась перемалывать косточки всему тому «проклятому» прошлому, что само собой отмирать уж точно так никак не желало.
И все это некогда с неистовой страстью возносилось в пламенных, по-пролетарски вычурных речах, поднимаясь при этом на высоту, прежде и вовсе так явно недосягаемую.
Но возвышалось оно при этом главным образом на тех самых чисто блажных и чрезмерно обобщенных утверждениях.

И именно они тогда и гуляли по стране, столь откровенно вынашиваемые людьми, чья душа, быть может, и вправду была светлой, но ум их при этом явно так оставался до самой крайности абстрактным.
Они вполне могли бесконечно говорить о великом зле общественного угнетения.
Но о том, как это вполне на деле более-менее более чем разумно перестроить весь общественный организм, — не имели ни малейшего же понятия.
Зато столь откровенно причитать о проклятом прошлом и проклинать и проклинать серое безвременье настоящего они умели во весь же голос — так, что пыль столбом стояла.
И слишком многие тогда явно услышали эти слова.
А потому и поднялось — сначала глухо, а затем все громче и громче все то так и  нарастающее гудение разбуженных толп.
Толп, накаленных до предела всем тем внешним социальным неравенством, которое бросалось им в глаза буквально на каждом шагу.
Но при этом всякое чувство подлинной общественной ответственности в них почти полностью напрочь уж разом отсутствовало.
И именно поэтому разбуженная толпа оказалась куда более готовой разрушать, чем чего-либо вполне созидательно строить.

242
И как бы то не было печально, а именно длинные тени ученого люда и завели страну в этот сколь безнадежный же тупик.
Автор тут имеет в виду тех самых людей, которые вовсе никак не замечали, как их социально праздная демагогия постепенно превращается в щит и меч новоявленного рабовладельческого строя.

Причем при Сталине этот строй был сколь беспринципно же рабовладельческим, правда не конституционно, а чисто так фактически — по всем своим самым обыденным признакам.
И именно те почти уж бестелесные революционные реалии и породили то самое немыслимо обездоленное и понурое людское полусуществование, которое и стало тогда самой ведь вовсе так повседневной нормой.
В те годы безумный страх беспрестанно сковывал члены до чего же многих людей.
А вместо прежнего барского кнута нередко действовала сила внушаемого извне, до самой еще крайности раздутого энтузиазма.
И всему этому люди ума во многом потворствовали, совсем невольно помогая новой власти создавать до чего широкую дымовую завесу.
И разумеется, все это делалось якобы только во имя на редкость скорейшего же наступления тех еще самых наилучших времен.
Но на деле это была разве что лишь жалкая фикция.
Наглядное свидетельство святого неведения тех интеллектуалов, для которых громкие лозунги и бравые обещания надежно заслонили суровые будни самой же отчаянной всеобщей нищеты.
А между тем для тех самых доподлинно настоящих перемен следовало вовсе вот никак не менять некий абстрактный «дух страны».
Нет прежде всего нужно было укрепить в широких массах самое последовательное желание весьма достойно трудиться — во благо не только собственное, но и всеобщее.
А для всего того было бы крайне необходимо, считай так заранее  подготовить же почву для, куда только поболее широкого присутствия общественного разума в тех самых огромных кругах крайне закостенелого, полуфеодального государственного организма.
Но о чем-то подобном тогда почти никто ведь вовсе не думал.
Да и не по плечу было многим дореволюционным либералам думать о вещах столь весьма наглядно уж до чего приземленных.
Их мысль слишком часто парила в синем небе возвышенных и радужных абстракций, то есть исключительно вот далеко от всей той суровой земли, на которой точно той жизнью, что и ранее вполне размеренно и продолжала жить вся их извечно самодержавная держава.

243
И ведь каждому должно быть полностью же понятно, что всем тем небожителям-интеллектуалам вполне следовало прежде так всего смотреть прямо вперед, тем самым до чего последовательно создавая условия для куда поболее верного усвоения народом самых так обыденных житейских истин.
Но они явно предпочитали глядеть томным взором в синюю даль грядущего, совершенно при этом не замечая тех подводных камней, которых вполне хватало в бурном потоке времени, который разве что совсем медленно и безо всяких рывков и мог привести к этакому несколько иному будущему.

Но эти люди хотели видеть одни лишь безумно яркие всполохи всеочищающего огня.
А мысль о том, будет ли дорога массам освещена хотя бы малейшим настоящим огоньком надежды на лучшее житие-бытие, их почти никак так при этом вовсе не занимала.
Эти широкообразованные интеллектуалы были слишком так далеки от той тихой и неприметной свободы духа, которая приходит к человеку вместе с самым же первоначальным образованием, а никак не посредством броских лозунгов и восторженно-кичливых воззваний.
Немалую помощь на пути к более светлому будущему могла бы оказать литература — прежде всего та, что направлена на воспитание в людях самых наилучших проявлений их души.
Но никак не та, что лишь злобно бередила раны униженного и оскорбленного, извечно бедствующего люда.
Ибо подобная литература пробуждала в нем главным образом одну лишь пламенно-идейную классовую совесть.
А продукт этот оказался слишком скоропортящимся.
По сути он представлял собой один лишь бестолковый суррогат той духовной пищи, которая издавна так и служила человеку опорой и утешением.
Красные знамена и лозунги почти полностью заслонили все то прежнее и некогда святое, что было связано не только с привычными общественными ритуалами, но и с самой живой человеческой совестью.
И при этом серой плесенью повседневного быта покрылось все то, что прежде помогало людям ощущать хотя бы скромное, но подлинное соприкосновение с нравственным началом, впитанным ими еще в детстве из христианской или мусульманской веры.
Во многом именно писатели, столь усердно проповедовавшие всякие суетные, а порой и откровенно бредовые идеи, и отравили общество своим духовным дальтонизмом.
Они словно не понимали, что свет и тьма — это далеко не все, что существует во всей уж нашей человеческой жизни.
А между тем серые массы прежде всего следовало научить различать самые многочисленные оттенки света и тьмы.
Если же натравить их лишь на одну ту до чего откровенно темную сторону человеческого бытия, то при их самом так вполне естественном