О книгоедстве

невежестве толпы невежд более чем неизбежно разве что вытопчут почти все ростки настоящей же культурной цивилизации.
И потому многое из того, что породили великие классики XIX столетия, в социальном плане оказалось не только спорным, но порой и откровенно вредным — и это уже никак ныне невозможно исправить.
Разумеется, каждый писатель был прежде всего ярким выражением всей своей эпохи, порой и впрямь никак нездоровой вот всяком том еще остро социальном плане.
А в особенности это касается Достоевского — того самого открытого нерва своего времени.
Однако в ту же эпоху могли появиться и несколько иные люди, наделенные не меньшим божьим талантом, но куда так значительно уравновешеннее.
Это могло бы создать для общества куда только поболее пологую тропу развития.
Ведь любой литературный гений передает своему и последующим поколениям не только величие своего дара, но и все слабости собственного характера.
Писатели формируют параметры общественного сознания, а оно, в свою очередь, питается усвоенными догмами почти как повседневной пищей.
И если бы классики русской литературы не были столь сильно подавлены мрачной серостью окружавшей их действительности, вполне еще возможно, они не ожидали бы столь страстно чудес от того никому заранее так вовсе неведомого грядущего.
И вот именно тогда то только последующее поколение русских писателей и могло бы создать самые доподлинные сокровища иной литературы.
Именно в такой литературе — медленно и последовательно развивающей нравственные ценности и заключалась бы самая так наибольшая общественная польза.
Конечно, подобные книги не способны быстро и решительно изменить нравственные идеи общества.
Но планомерное знакомство с плодами литературного творчества неизбежно ведет к более полноценному развитию личности.
А когда человек становится более образованным и внутренне зрелым, с ним уже можно говорить и о морали — и такой разговор окажется никак явно так не напрасным.

244
А между тем книги, действительно созданные для самого полноценного и весьма существенного обогащения человеческих знаний, по своему стилю должны быть доступны практически каждому.
Именно тогда всякий человек и сможет до конца уразуметь то, что в них изложено не туманно и не вычурно, а ясно и прозрачно.

Популяризация науки — дело поистине же святое.
Особенно если речь идет вовсе не о распространении подробных инструкций, как в кустарных условиях изготовить какое-нибудь сильное взрывчатое вещество.
Нет, подлинный смысл ее состоит в том, чтобы всякий более-менее добросовестный работник смог по-настоящему же понять, какую именно пользу следует ожидать от тех дел, которые нередко затеваются без его участия, словно бы через его голову.
Человеку необходимо хотя бы приблизительно понимать, есть ли вообще какой-нибудь смысл в тех действиях, которые он ежедневно и рутинно совершает.
А для этого ему необходимо хотя бы самое элементарное образование — пусть даже и самое начальное.
Ибо лишь тогда он сможет осознать, какую роль играет его труд в общем деле.

245
И если бы простой мужик в какой-нибудь мудреной книжке сумел разобрать для самого себя хоть что-нибудь полезное, то тогда он, быть может, и вправду понял бы, что все то затеянное барином — вовсе не одна лишь его прихоть, а вполне возможно и действительно самое так полезное нововведение, причем и для него самого тоже.
В этом, между прочим, и заключалась бы суть куда более здравого и праведного подхода к прогрессу — прогрессу, который никак нельзя навязывать, полностью абстрагируясь от всех насущных нужд и забот нашей вовсе непростой и подчас весьма тяжкой жизни.

Но Лев Толстой, судя по всему, о подобных вещах попросту никак совсем не задумывался.
Когда этот всеми признанный гений русской словесности с воодушевлением писал свою великую «Анну Каренину», его по всей видимости занимала главным образом одна — по его собственному убеждению — чрезвычайно светлая мысль.
Денно и нощно он размышлял о том, что России не следует оставаться в своем прежнем, сколь еще изначальном и стародавнем облике.
И потому Льву Толстому явно так захотелось всей силой своего несомненного таланта по возможности приблизить образованных людей к простому народу, которого они столь нередко весьма откровенно презирали.

246
Да, нередко оно бывает и так: книга выходит в целом замечательная, высокодуховная, исполненная искренних чувств — да только и вреда от нее оказывается весьма так немало.

Ибо, как это ни странно, великий граф Лев Николаевич Толстой порою вполне решительно возражает против широкого народного образования.
А между тем именно это с его стороны и было одним из наиболее тяжких заблуждений.
И вот слова, в которых подобная мысль выражена им вполне так более чем откровенно.
Автор приводит далее отрывок из того же во многом изумительно гениального романа «Анна Каренина».
«Но я все-таки не знаю, что вас удивляет.
Народ стоит на такой низкой степени и материального и нравственного развития, что, очевидно, он должен противодействовать всему, что ему чуждо. В Европе рациональное хозяйство идет потому, что народ образован; стало быть, у нас надо образовать народ, – вот и все.
– Но как же образовать народ?
– Чтоб образовать народ, нужны три вещи: школы, школы и школы.
– Но вы сами сказали, что народ стоит на низкой степени материального развития.
Чем же тут помогут школы?
– Знаете, вы напоминаете мне анекдот о советах больному: "Вы бы попробовали слабительное". – "Давали: хуже".
– "Попробуйте пиявки". – "Пробовали: хуже". – "Ну, так уж только молитесь богу". – "Пробовали: хуже". Так и мы с вами.
Я говорю политическая экономия, вы говорите – хуже.
Я говорю социализм – хуже.
Образование – хуже.
– Да чем же помогут школы?
– Дадут ему другие потребности.
– Вот этого я никогда не понимал, – с горячностью возразил Левин.
– Каким образом школы помогут народу улучшить свое материальное состояние?
Вы говорите, школы, образование дадут ему новые потребности. Тем хуже, потому что он не в силах будет удовлетворить их.
А каким образом знание сложения и вычитания и катехизиса поможет ему улучшить свое материальное состояние, я никогда не мог понять.
Я третьего дня вечером встретил бабу с грудным ребенком и спросил ее, куда она идет.
Она говорит: "К бабке ходила, на мальчика крикса напала, так носила лечить".
Я спросил, как бабка лечит криксу. "Ребеночка к курам на насесть сажает и приговаривает что-то".
– Ну вот, вы сами говорите!
Чтоб она не носила лечить криксу на насесть, для этого нужно… – весело улыбаясь, сказал Свияжский.
– Ах нет! – с досадой сказал Левин, – это лечение для меня только подобие лечения народа школами.
Народ беден и необразован – это мы видим так же верно, как баба видит криксу, потому что ребенок кричит.
Но почему от этой беды – бедности и необразованною – помогут школы, так же непонятно, как непонятно, почему от криксы помогут куры на насести.
Надо помочь тому, от чего он беден.
– Ну, в этом вы по крайней мере сходитесь со Спенсером, которого вы так не любите; он говорит тоже, что образование может быть следствием большего благосостояния и удобства жизни, частых омовений, как он говорит, но не умения читать и считать…
– Ну вот, я очень рад или, напротив, очень не рад, что сошелся со Спенсером; только это я давно знаю. Школы не помогут, а поможет такое экономическое устройство, при котором народ будет богаче, будет больше досуга, – и тогда будут и школы».

247
И прежде так всего следует сказать уж вот ведь именно что: взрослое население тогдашних русских деревень вовсе не было по-настоящему глупым.
Эти люди были разве что только нисколько так вполне достаточно неразвиты, а потому и казались темной, безгласной серой массой.

Но всякое, пусть даже и самое элементарное образование более чем неизбежно делает человека куда поболее разумным членом общества.
И тогда из среды самых простых людей со временем и начинают выделяться те, кто способен подняться на весьма значительную высоту — в тех самых запутанных, а порой и довольно скользких коридорах власти.
И именно такие люди и будут способны изменить, в самом существенном смысле, весь тот бездушный подход заносчивого чиновничества к простому труженику.
Да и сам этот труженик со временем научился бы куда увереннее отстаивать свои человеческие права.
Ибо незнание — это самый тяжкий бич всякого безграмотного народа.
И всякая власть исподволь питающаяся людским невежеством только лишь и создаст самое так всеобъемлющее рабство духа.

248
И откуда бы только затем ни пришла та самая большая и страшная беда, отсутствие всякой образованности неизменно несет в себе один лишь величайший вред.
Вот и весьма показательный, хотя при всем том до крайности прискорбный пример из «Записок юного врача» Михаила Афанасьевича Булгакова.
«– Вот что, – сказал я, – видите ли… Гм… По-видимому… Впрочем, даже наверно… У вас, видите ли, нехорошая болезнь – сифилис…
Сказал это и смутился. Мне показалось, что человек этот очень сильно испугается, разнервничается…
Он нисколько не разнервничался и не испугался. Как то сбоку он покосился на меня, вроде того, как смотрит круглым глазом курица, услышав призывающий ее голос. В этом круглом глазе я очень изумленно отметил недоверие.
– Сифилис у вас, – повторил я мягко.
– Это что же? – спросил человек с мраморной сыпью.
Тут остро мелькнул у меня перед глазами край снежнобелой палаты, университетской палаты, амфитеатр с громоздящимися студенческими головами и седая борода профессора венеролога… Но быстро я очнулся и вспомнил, что я в полутора тысячах верст от амфитеатра и в 40 верстах от железной дороги, в свете лампы молнии… За белой дверью глухо шумели многочисленные пациенты, ожидающие очереди. За окном неуклонно смеркалось, и летел первый зимний снег.
Я заставил пациента раздеться еще больше и нашел заживающую уже первичную язву. Последние сомнения оставили меня, и чувство гордости, неизменно являющееся каждый раз, когда я верно ставил диагноз, пришло ко мне.
– Застегивайтесь, – заговорил я, – у вас сифилис! Болезнь весьма серьезная, захватывающая весь организм. Вам долго придется лечиться!..
Тут я запнулся, потому что, – клянусь! – прочел в этом, похожем на куриный, взоре, удивление, смешанное явно с иронией.
– Глотка вот захрипла, – молвил пациент.
– Ну да, вот от этого и захрипла. От этого и сыпь на груди. Посмотрите на свою грудь…
Человек скосил глаза и глянул. Иронический огонек не погасал в глазах.
– Мне бы вот глотку полечить, – вымолвил он.
«Что это он все свое? – уже с некоторым нетерпением подумал я, – я про сифилис, а он про глотку!»
– Слушайте, дядя, – продолжал я вслух, – глотка дело второстепенное. Глотке мы тоже поможем, но самое главное, нужно вашу общую болезнь лечить. И долго вам придется лечиться – два года.
Тут пациент вытаращил на меня глаза. И в них я прочел свой приговор: «Да ты, доктор, рехнулся!»
– Что ж так долго? – спросил пациент – Как это так два года?! Мне бы какого-нибудь полоскания для глотки…
Внутри у меня все загорелось. И я стал говорить. Я уже не