О книгоедстве

боялся испугать его. О, нет, напротив, я намекнул, что и нос может провалиться. Я рассказал о том, что ждет моего пациента впереди, в случае, если он не будет лечиться как следует. Я коснулся вопроса о заразительности сифилиса и долго говорил о тарелках, ложках и чашках, об отдельном полотенце…
– Вы женаты? – спросил я.
– Женат, – изумленно отозвался пациент.
– Жену немедленно пришлите ко мне! – взволновано и страстно говорил я. – Ведь, она тоже, наверное, больна?
– Жену?! – спросил пациент и с великим удивлением всмотрелся в меня.
Так мы и продолжали разговор. Он, помаргивая, смотрел в мои зрачки, а я – в его. Вернее, это был не разговор, а мой монолог. Блестящий монолог, за который любой из профессоров поставил бы пятерку пятикурснику. Я обнаружил у себя громаднейшие познания в области сифилидологии и недюжинную сметку. Она заполнила темные дырки в тех местах, где не хватало строк немецких и русских учебников. Я рассказал о том, что бывает с костями нелеченого сифилитика, а попутно очертил и прогрессивный паралич. Потомство! А как жену спасти?! Или, если она заражена, а заражена она наверное, то как ее лечить? Наконец, поток мой иссяк, и застенчивым движением я вынул из кармана справочник в красном переплете с золотыми буквами. Верный друг мой, с которым я не расставался на первых шагах моего трудного пути, сколько раз он выручал меня, когда проклятые рецептурные вопросы разверзали черную пасть передо мной! Я украдкой, в то время, как пациент одевался, перелистывал странички и нашел то, что мне было нужно.
Ртутная мазь – великое средство.
– Вы будете делать втирания. Вам дадут шесть пакетиков мази. Будете втирать по одному пакетику в день… вот так…
И я наглядно и с жаром показал, как нужно втирать, и сам пустую ладонь втирал в халат…
– …Сегодня – в руку, завтра – в ногу, потом опять в руку – другую. Когда сделаете шесть втираний, вымоетесь и придете ко мне. Обязательно. Слышите? Обязательно! Да! Кроме того, нужно внимательно следить за зубами и вообще за ртом, пока будете лечиться. Я вам дам полоскание. После еды обязательно полощите…
– И глотку? – спросил пациент хрипло, и тут я заметил, что при слове «полоскание» он оживился.
– Да, да, и глотку.
Через несколько минут желтая спина тулупа уходила с моих глаз в двери, а ей навстречу протискивалась бабья голова в платке.
А еще через несколько минут, пробегая по полутемному коридору из амбулаторного своего кабинета в аптеку за папиросами, я услыхал бегло хриплый шепот:
– Плохо лечит. Молодой. Понимаешь, глотку заложило, а он смотрит, смотрит… то грудь, то живот. Тут делов полно, а на больницу полдня. Пока выедешь, – вот те и ночь. О, Господи! Глотка болит, а он мази на ноги дает».

И ведь главная беда того мужика заключалась именно в том, что его еще в детстве ничему путному толком не научили.
Иначе он, быть может, сумел бы хоть сколько-нибудь лучше воспринять те ученые речи, которыми врач явно пытался объяснить ему всю серьезность его болезни.
А так, несмотря на то что по-своему он вполне мог быть довольно толковым человеком и в своем деле достаточно грамотным, но это при этом касалось лишь тех вещей, в которых он разбирался по собственному житейскому опыту.
Во всем же остальном — в том, что требовало хотя бы начального образования, — он оставался человеком почти беззащитным перед сущим непониманием самых элементарных вещей
И потому все эти слишком мудреные разговоры для его невежественного ума звучали словно сушеный горох, ударяющийся о бетонную стену.

249
Да и люди столь однобокого, подслеповато амбициозного ума были явно так никак ничуть не лучше.
Прочитанные кем-то книги порой становятся одной лишь изящной ширмой, возносящей душу к небесам, за которой кому-то весьма вольготно сидится.
Ну а вокруг к самым небесам возносится сплошной железобетон, да и вообще все вокруг до чего еще старательно обматывается толстой колючей проволокой.

И главное именно подобного рода духовные веяния постепенно же превращаются в самую неотъемлемую часть казарменно-серых будней общественной жизни.
И все ее наиболее главные житейские постулаты начинают зиждиться как раз-таки на том, что люди, прикрываясь прочитанными книгами, словно фиговым листком, весьма так восторженно при этом маскируют все свои на редкость изысканные «духовные начала».
А между тем вся эта их изумительно светлая, переливчатая сущность до чего еще нередко оплачена самым наивным незнанием самой сути вещей — тех самых тщательно скрытых от их взгляда помойных ям более чем на редкость вездесущей действительности.
И чисто потому таким людям довольно ведь редко бывает на деле уж свойственно вполне ощущать тот на редкость удушливый запах самого чудовищного зловония, которым весьма нередко пропитана сама ткань человеческой жизни.
Во имя того, чтобы чья-нибудь нежная душа вполне уж оставалась действительно светлой, чистой и безупречно белоснежной, ее весьма так заботливо прикрывают от всей той крайне нелицеприятной социальной действительности.
И именно здесь вот и кроется тот самый более чем наглядный источник подобного безудержного и безгрешного самолюбования.
Литература во множестве случаев действительно расширяет горизонты познания, делает душу тоньше и светлее.
Но одновременно с этим она порой отодвигает зрелую действительность на самый дальний план, воздвигая перед человеком чудовищные миражи и лишь подстегивая и без того весьма разгоряченное читательское желание во что бы то ни стало до них действительно же дотянуться.
Более того, она иной раз до чего еще только весьма искусственно превращает саму ту серую и сколь невзрачную обыденность в самую так необъятную безводную пустыню.
И разумеется, что никак не все авторы столь рьяно старались беспрестанно водить круги по воде, всецело стремясь более чем незамедлительно вывести весь свой народ из какого-то довольно-таки мнимого чисто же новоявленного египетского рабства.
Но произведениями Льва Николаевича Толстого люди некогда зачитывались почти столь вот упоенно, как фанатически верующие — Священным Писанием.
И это, признаться, несколько затруднительно будет назвать каким-либо вполне разумным явлением.
И ведь совсем случайно Льва Толстого некогда отлучили от церкви.
Значит, действительно было за что.
Причем еще уж весьма так возможно, что это именно Лев Толстой в значительной мере и породил ту самую разруху в головах, о которой столь горько и проникновенно говорил булгаковский профессор Преображенский.

250
Великий талант, помимо всех своих прочих достоинств, в том числе и явно оказывает до чего необычайно сильное нравственное влияние на то общество, среди которого он живет и здравствует, вполне разделяя со всеми прочими людьми точно ту же повседневную жизнь.
При этом свое собственное поколение гениального человека почти так всегда понимает гораздо лучше, нежели чем те поколения, что приходят в этот мир спустя годы и десятилетия.

Современники видят тяжелые реалии своего века в совершенно ином ракурсе, чем потомки, для которых все это уже становится лишь самым отдаленным прошлым.
И чего тут только поделаешь, если светлой душе Льва Николаевича прежде так всего хотелось безмятежного нравственного покоя.
Вот как раз потому он и стремился навязать свое умиротворяющее миросозерцание всему тому адски кипящему котлу российского общественного бытия, в котором на раскаленных углях народного недовольства более чем беспрестанно же бурлила жизнь всей той огромной страны.

251
А между тем в истории Российской империи был и человек совсем так иного склада — боевой офицер Антон Деникин, вполне достойно покрывший себя вечной славой на полях сражений.
И именно он вовсе так не удалился от мирских забот и тревог в какое-нибудь тихое, и весьма дорогое его сердцу родовое имение.
Да и никакого имения у генерала Деникина, по сути, никогда и не было.
И это именно он в своем многотомном труде «Очерки русской смуты», размашисто водя пером, словно саблей, весьма наглядно излагает прямые и косвенные причины общественного застоя своего предреволюционного времени.
Вот его слова:
«С другой стороны, армия представляла из себя плоть от плоти и кровь от крови русского народа.
А этот народ в течение многих веков того режима, который не давал ему ни просвещения, ни свободного политического и социального развития, не сумел воспитать в себе чувства государственности и не мог создать лучшего демократического правительства, чем то, которое говорило от его имени в дни революции».

252
Да только было ли дело товарищам большевикам, сколь откровенно действовавшим во имя пламенной революции до тех вполне конкретных задач, что столь остро стояли тогда на повестке дня?
Увы, эти бравые деятели нередко оставались к ним совершенно так на редкость явно безучастны.
Их вообще уж никак не занимало хоть какое-то собственно распутывание каких-либо вполне насущных проблем то есть именно тех самых вещей, до чего немедленное же решение которых было необходимо как раз для того, чтобы люди наконец смогли обрести хоть немного тишины, покоя и простого житейского уюта.
А между тем, коли вполне трезво учитывать реальные условия той прежней России, то вот для ее дальнейшего процветания требовалось вовсе так не стремительно умерщвлять прошлое, которое само по себе не было столь однозначно никак неправым.
Прежде вот всего было необходимо сколь еще постепенно же перестраивать саму жизнь, переводя ее на некие новые, более разумные рельсы.

Однако господ большевиков явно интересовала вовсе не медленная перековка застарелых общественных отношений.
Гораздо поболее их занимала поспешная и довольно лукавая подгонка всей действительности под их собственные идеологические нужды.
И во всем том им до чего еще немало помогли именно те люди, что весьма страстно любили абстрактную справедливость и более чем необычайно щепетильную совесть, столь хорошо согласующуюся со всякими отвлеченными идеями.
В тех книгах, которые они читали и писали, почти так не находилось места для практического и здравого ума.
Там присутствовало одно лишь его бледно-розовое отражение на безупречно белой бумаге — бумаге, которая никогда ни от чего точно ведь совсем не покраснеет.
А между тем этакие величественные книжные абстракции, отбрасывающие густую и тяжелую тень, нередко оказываются весьма удобным орудием в руках фанатика — человека, который считает себя самым наилучшим практиком в сфере должного осуществления всяких великих идей.
Такой вот верный идее деятель, ослепленный собственным усердием, беспрестанно скармливает серым массам сухие, обезличенные и якобы непогрешимые истины.
И нередко его распирает от почти безмерной же гордости.
Вот почему от приказов, которыми он столь щедро разбрасывается, и впрямь начинает тянуть порохом дешевого популизма — настоянного на одной только холодной, бесчувственной черствости его души.
И порою этакая серая бесчувственность оказывается способной на такие поступки, на какие не решились бы даже души, насквозь прожженные откровенным злодейством.
Отчаянная дерзость имеет свои довольно четкие пределы.
Тупая