же бурлящему котлу всего того российского общественного бытия.
251
А между тем был в истории Российской империи, и тот покрывший же себя вечной славой на поле брани боевой офицер – Антон Деникин.
И вот это именно он и близко не удалился от всех мирских забот и тревог в лично свое сколь бесценно родное всему его беспечно праздному сердцу - имение.
Да и имения никакого у генерала Деникина никогда попросту ведь и не было вовсе.
И это как раз-таки он в его многотомной книге «Очерки русской смуты» размашисто махая пером, словно саблей весьма наглядно разом так сходу оповещает нас обо всех тех прямых и косвенных причинах застоя в русском обществе своего времени.
«С другой стороны, армия представляла из себя плоть от плоти, и кровь от крови русского народа.
А этот народ в течение многих веков того режима, который не давал ему ни просвещения, ни свободного политического и социального развития, не сумел воспитать в себе чувства государственности, и не мог создать лучшего демократического правительства, чем то, которое говорило от его имени в дни революции».
252
Да только было ли дело революционерам действующих именем той самой пламенно так и сжигающей все и вся революции до тех так и кишащих в тине сурового быта исключительно конкретных задач, которые некогда сколь остро стояли на повестке дня?
Они ведь зачастую было же совсем безучастны, их и близко не волновало посильное распутывание тех или иных проблем, незамедлительное решение, которых, им и надобно было сколь еще спешно всеми силами осуществить для того чтобы люди и вправду смогли обрести тишину, покой и уют.
А между тем учитывая самые конкретные условия той как всегда чисто прежней России для буквально всякого ее дальнейшего процветания нужно было как-никак посильно сотворять вовсе-то не скорую смерть ни в чем уж совсем так неправого прошлого, а ту вполне так житейскую жизнь всячески перестраивать именно на те принципиально другие рельсы.
Но господ большевиков тогда явно интересовала совсем так не постепенная перековка донельзя застарелых общественных отношений, а разве что до чего только лукавая их весьма ведь спорая подгонка под те чисто их собственные свои идеологические нужды.
Причем всему тому до чего немало во всем поспособствовали именно те, кто пламенно любили целомудренно абстрактную справедливость и вполне ей надежно же соответствующую чересчур так никак неестественно чуткую совесть.
В тех книгах, что они читали, и писали, не было ровным счетом никакого места всякому практическому и здравому уму, а разве что одному его до чего блекло розовому переложению на той самой белоснежно белой ничего и близко уж никогда так вовсе не стыдящейся бумаге.
А между тем далеко отбрасывающие густую и черную тень величественно книжные абстракции могут разве что вот оказаться безупречно наилучшим прикладным орудием в руках искрометно мыслящего, а как раз потому и тугодумно бесслезного фанатика.
То есть, как раз уж именно того практика глянцево беспринципных суровых идей, что и впрямь-то уж весь осоловел от тяжкого труда беспрестанного скармливания серым массам обезличено скупых на эмоции и при всем том явно уж никак непогрешимых истин.
И главное, этакого бравого деятеля до чего безупречно может разом вот распирать от всей той самой непомерной гордости.
А как раз потому от тех приказов, которыми он отныне будет буквально повсюду разбрасываться, так и потянет порохом дешевого популизма всецело настоянного на самой откровенной же бесчувственной черствости серой души вполне ведь способной на то, что будет совсем не по силам для душ черных и насквозь прожженных во всяком беспутстве.
Отчаянная лихость вполне так имеет свои четкие и вполне явственные границы, а тупая серость их фактически вот совсем никак не имеет.
Причем, конечно же, тут сказались некие чисто внешние факторы.
253
Этот мир нынче попросту как есть, совсем уж заполнился самого разного рода лязгающим и бренчащим железом, но самое ведь страшное, что истинно стальными при этом стали и сердца, идеалистически верно подкованных правителей СССР.
Яростный и пылкий фанатизм, как и богомерзкое преклонение пред ничтожным вождем, который вполне уж являлся сущим олицетворением, всего того умственно и морально убогого и стало сколь беспробудной обыденностью той отныне полностью бесклассовой и вполне чистокровно беспородной эпохи.
И как оно до самого так конца разом понятно все это было на деле чревато самым естественно верным и последовательным уничтожением всего того, что оказалось разом ведь выше среднего и серого тупого мещанства к тому же ныне и приобретшего слащаво приторный идеологический привкус.
Создав себе чертежи, некоего чисто так абстрактно наилучшего грядущего, да и попросту из самого как есть вовсе ведь ничего - бравые мыслители, нашли себе удивительно славную работенку, так и пропитывать мозги в поте лица трудящихся масс сколь агрессивно отупляющей идеологией.
Ну а та столь усердно топтала всякие былые моральные устои, заменяя их в умах нового поколения тем как есть самым аморфным скопищем всяческих же вычурных клише.
А ведь люди, по всей сути своей, и близко-то никак совсем не те еще живые механизмы, а именно потому их сознание никак нельзя сколь бездушно выплавливать по какому-либо тому заранее заданному образцу.
И действительно наилучшими можно будет некогда сделать одни только те или иные более чем скромные житейские обстоятельства общественной жизни, а не самих людей, как таковых.
Ну а, совсем безжалостно принеся на самом кончике ядерной иглы чудовищно верную смерть всему человечеству, и близко вот ничего в жарком споре о том или ином грядущем планеты Земля вовсе-то никак явно не докажешь.
Нет, совсем ничегошеньки из всего того сколь благочестиво некогда намеченного во всех тех необычайно светлых мечтах о потрясающе близком грядущем рае при этаком раскладе явно уж никогда попросту не осуществится.
И вот чего именно вполне наглядно и веско предрекал миру Джек Лондон в его антиутопии «Алая чума»
«Алая Чума пришла в 2013 году. Господи, подумать только! Минуло уже шестьдесят лет, и я единственный, кто остался в живых с тех времен».
И ту до чего распрекрасную и одухотворяющую литературу в случае какой-либо смертоносной эпидемии, что, быть может, и загонит в гроб нынешнее человечество, очень-то даже с охотой примутся читать крысы, а также сколь внимательно начнут изучать черви, и, кстати, пожалуй, что с несколько большей пользой, нежели чем это сегодня делаем мы.
254
Зато вот как уж в ней прянично и красочно создается та самая чисто сказочная иллюзия вместо вполне объективных реалий жизни со всеми ее неисчислимыми коллизиями, как о том, пусть и нехотя, а все же некогда написал граф Лев Николаевич Толстой в его для всех нас более чем незабвенной «Анне Карениной».
«На каждом шагу он испытывал то, что испытывал бы человек, любовавшийся плавным, счастливым ходом лодочки по озеру, после того как он бы сам сел в эту лодочку. Он видел, что мало того, чтобы сидеть ровно, не качаясь, – надо еще соображаться, ни на минуту не забывая, куда плыть, что под ногами вода и надо грести, и что непривычным рукам больно, что только смотреть на это легко, а что делать это хотя и очень так радостно, но очень трудно».
255
А ведь в этом и заключается вся уж истинно основная разница черт характера между тем, кто творит и всяким тем, кто радостно и праздно поглощает все те плоды его сколь тяжких трудов.
Их усилия настолько же разны, как и те вовсе между собой и близко непохожие типажи людей так или иначе причастных ко всякому творческому процессу.
Один беспрестанно думает о том, как бы это ему одними созидательными путями, постепенно видоизменить весь окружающий его мир, а другой всецело воспламенен суровой идеей сокрушить бы оковы старого рабства, сколь ведь благочинно подпилив сами основы того исключительно совсем напрасно все еще существующего в его век до чего отвратительного ему государства.
Раз оно донельзя же напрочь закостенело во всей своей осатанело великодержавной косности, ну а блистательные перемены никого ожидать и близко не в едином глазу совершенно так вовсе явно не станут.
И им что называется, обязательно надо было буквально как штык, прямо-таки именно сейчас разом и настать, а не некогда потом, в том самом на редкость до чего отдаленном грядущем, когда быть может, будет и несколько поздновато для всех тех искрометно благих изменений.
Ну а во времена гражданской войны среди представителей левой интеллигенции вполне еще хватало как раз-таки тех, кто всею душою поддерживал до чего еще высоко полыхающий тогда красный террор и они вправду в нем действительно видели самое безупречное преддверье вовсе ведь совсем иного всеобщего будущего.
Да только тут, однако, кое-чего между тем вполне еще явно зависело и оттого под кем это именно те люди вполне конкретно чисто же сегодня, и сейчас сколь так явно ныне находятся…
То есть коли они в данное время явно уж обретаются именно под властью, с которой действительно можно до чего вволю попререкаться, то тогда, дело ясное, почему бы это собственно и нет…
Да только стояще разойтись левые либералы могли только-то в плане необычайно острой критики чрезмерно агрессивных действий
Белой армии.
А тот самый извечно же ущемленный и наконец-таки восставший народ был для них божьим праведником, и вся его черная лютость являла собой священное право угнетенного, в кои-то веки вспомнившего о своем доселе попранном человеческом достоинстве.
А как раз потому в тот самый момент, когда подобного рода людям и впрямь вполне уж следовало проявить сущую строгость, они разом так вдруг сколь глубокомысленно переполнялись до самых краев исключительно величайшим человеколюбием ко всякому ближнему своему, согрешившему, вроде бы и нечаянно, можно даже сказать вовсе так ненароком.
Да только вот нечто подобное пламенные душой и телом левые интеллектуалы делали разве что только под властью никак уж не затыкающей разинутые рты комиссарской пулей…
И вот он тому наиболее явный и наглядный пример из «Записок барона Врангеля».
«В то время как на фронте не прекращались ожесточенные бои, в тылу армии постепенно налаживался мирный уклад жизни. В городе открылись ряд магазинов, кинематографы, кафе. Царицын ожил. Первое время имели место столь свойственные прифронтовым городам картины разгула тыла, скандалы и пьяные дебоши. Однако, учитывая все зло, могущее явиться следствием этого, я, не останавливаясь перед жестокими мерами, подавил безобразие в самом корне. Воспользовавшись тем, что несколько офицеров во главе с астраханским есаулом учинили в городском собрании громадный дебош со стрельбой, битьем окон и посуды, во время которого неизвестно каким образом пропала часть столового серебра, я предал их всех военно-полевому суду по обвинению в вооруженном грабеже. Суд приговорил есаула, известного пьяницу и дебошира, к смертной казни через расстреляние, а остальных – к низшим наказаниям. Несмотря на многочисленные обращенные ко мне ходатайства губернатора, астраханского войскового штаба и ряда
