О книгоедстве

же серость — почти никогда ни в чем неограниченна.
Впрочем, общей справедливости ради следует признать, что свою роль здесь сыграли и некоторые чисто внешние обстоятельства.

253
Этот мир нынче и без того вполне же заполнился лязгом и звоном самого разного железа.
Но страшнее всего оказалось то, что вместе с этим железом безупречно стальными стали и сердца идеологически закованных правителей СССР.
Яростный фанатизм и богомерзкое преклонение перед ничтожным вождем, ставшим сущим олицетворением умственной и нравственной убогости, постепенно превратились в самую обыденную реальность той новой, якобы бесклассовой и чистокровно беспородной эпохи.
И совершенно ясно было, к чему все это еще должно привести.
А именно к самому так последовательному уничтожению всего того, что хоть сколько-нибудь возвышалось над средним уровнем серого и туповатого мещанства, теперь еще и приправленного сладковато-приторным идеологическим вкусом.
Создав чертежи некоего абстрактно прекрасного будущего буквально из ничего, эти бравые мыслители нашли себе весьма удобное занятие — пропитывать мозги трудящихся масс агрессивно отупляющей идеологией.
Она же усердно топтала прежние нравственные устои, заменяя их в сознании нового поколения аморфным скопищем вычурных лозунгов и штампов.
Но человек вовсе не является живым механизмом.
И потому его сознание невозможно будет до чего бездушно выплавить по заранее приготовленной форме.
Можно улучшить лишь те или иные скромные обстоятельства общественной жизни.
Сами же люди никогда не станут идеальными по чьему-то заранее начерченному чертежу.
Да и вообще, принеся на кончике ядерной иглы чудовищно же верную смерть всему человечеству, совсем невозможно будет ничего доказать в жарких спорах о грядущем планеты Земля.
В таком случае не осуществится ровным счетом вовсе вот ничего из того, что некогда сколь благочестиво намечалось в сияющих мечтах о грядущем рае.
Об этом, между прочим, весьма наглядно предупреждал мир Джек Лондон в своей антиутопии «Алая чума»:
«Алая Чума пришла в 2013 году. Господи, подумать только! Минуло уже шестьдесят лет, и я единственный, кто остался в живых с тех времен».

И тогда ту самую до чего прекрасную и одухотворяющую литературу, которой так гордится нынешнее просвещенное человечество, с куда только большим вниманием станут читать крысы и изучать черви.
И, пожалуй, даже с большей пользой, чем это сегодня делаем мы.

254
Зато именно в литературе сколь еще так нередко с самой удивительно же пряничной красочностью вполне создается та самая почти сказочная иллюзия жизни, которая подменяет собой все ее подлинные и объективные реалии со всеми их крайне неисчислимыми коллизиями.
О чем, пусть и несколько нехотя, но все же весьма наглядно написал граф Лев Николаевич Толстой в своей для всех нас никак незабвенной «Анне Карениной»:
«На каждом шагу он испытывал то, что испытывал бы человек, любовавшийся плавным, счастливым ходом лодочки по озеру, после того как он бы сам сел в эту лодочку.
Он видел, что мало того, чтобы сидеть ровно, не качаясь, — надо еще соображаться, ни на минуту не забывая, куда плыть, что под ногами вода и надо грести, и что непривычным рукам больно, что только смотреть на это легко, а делать это, хотя и очень радостно, но очень трудно».

255
И именно в этом и заключается основная разница между тем, кто творит, и тем, кто лишь с весьма праздным же удовольствием поглощает плоды его весьма тяжкого труда.
Их усилия столь же различны, как и сами типы людей, так или иначе вполне же причастных к творческому процессу.
Один постоянно размышляет о том, как бы это весьма ведь созидательным путем постепенно так изменить весь окружающий мир.
Другой же воспламенен суровой идеей сокрушить оковы старого рабства, подпилив сами основы государства, которое представляется ему до самой крайности отвратительным и безнадежно отжившим.
В его глазах оно сколь насквозь закостенело в великодержавной косности, а потому блистательные перемены должны наступить сколь еще немедленно — сейчас, сию же минуту, а вовсе не когда-нибудь потом, в самом так неопределенно далеком будущем, когда для них может оказаться уже слишком поздно.
Во времена гражданской войны среди представителей левой интеллигенции было немало тех, кто всей душой поддерживал полыхающий тогда красный террор, видя в нем едва ли не самое безупречное преддверие нового, справедливого мира.
Однако сколь еще многое зависело и от того, под чьей именно властью в данный момент находились эти люди.
Когда та власть позволяла спорить и возражать, то почему бы, собственно, никак так не предаваться самым же смелым рассуждениям и громким обвинениям?
Ну а наиболее рьяно левые либералы так ведь и распылялись в критике чрезмерно жестоких действий Белой армии.
А тот восставший народ им и вправду казался почти божьим праведником.
И даже вся его сколь яростная и мрачная жестокость вполне представлялась для них тем еще священным правом угнетенного, который наконец вот вспомнил о своем попранном человеческом достоинстве.
И потому в тот самый момент, когда на деле следовало проявить до чего строгую рассудительность, они вдруг разом переполнялись самым так возвышенным человеколюбием к ближнему своему — даже если тот согрешил весьма серьезно.
Но подобное великодушие пламенные левые интеллектуалы проявляли главным образом тогда, когда находились под властью, которая никак не спешила затыкать им рты комиссарской пулей.
И вот он тот до чего только весьма наглядный пример из «Записок барона Врангеля»:
«В то время как на фронте не прекращались ожесточенные бои, в тылу армии постепенно налаживался мирный уклад жизни.
В городе открылись ряд магазинов, кинематографы, кафе.
Царицын ожил.
Первое время имели место столь свойственные прифронтовым городам картины разгула тыла, скандалы и пьяные дебоши.
Однако, учитывая все зло, могущее явиться следствием этого, я, не останавливаясь перед жестокими мерами, подавил безобразие в самом корне. Воспользовавшись тем, что несколько офицеров во главе с астраханским есаулом учинили в городском собрании громадный дебош со стрельбой, битьем окон и посуды, во время которого неизвестно каким образом пропала часть столового серебра, я предал их всех военно-полевому суду по обвинению в вооруженном грабеже.
Суд приговорил есаула, известного пьяницу и дебошира, к смертной казни через расстреляние, а остальных — к низшим наказаниям.
Несмотря на многочисленные обращенные ко мне ходатайства губернатора, астраханского войскового штаба и ряда лиц, приговор был приведен в исполнение и соответствующий мой приказ расклеен во всех общественных и увеселительных местах города.
После этого случая пьянство и разгул сразу прекратились».

256
И это тогда явно восторжествовала та самая более чем безупречная справедливость, ибо со всяким разнузданным злом следовало бороться со всей той еще официальной жестокостью государственной власти.
Тем более — в то самое жуткое время до чего еще отчаянной гражданской резни.
Людей никак уж вовсе нельзя силой тянуть вверх к высшим ценностям, однако им вполне стоит предоставить должный пример, чего это только бывает с тем кто выходит за всякие рамки общедозволенного.
Ну а взлет общей морали наспех осуществленный за счет пламенных идей может окончится одним только общим падением нравов ниже самой последней черты.
Ибо всякое искусственное возвышение над вполне естественным уровнем этики людских масс почти неизбежно приводит лишь к тому, что всякая общественная совесть явно начинает вязнуть в трясине пылкой и пустой демагогии.
А между тем у самой обыкновенной, ничем не украшенной совести есть вполне так свои на редкость естественные и здравые корни.
И потому подлинной первопричиной героического самопожертвования вовсе не может быть какой-то надуманный и полумифический альтруизм.
Нет и тысячу раз нет.
Истинным побудительным стимулом к настоящему героизму чаще всего становится разумно переосмысленный эгоизм да тот самый эгоизм, который попросту вот выходит за пределы исключительно животного дрожания за собственную, столь горячо любимую человеком шкуру.
И даже у животных в их инстинкте самосохранения нередко заложена готовность заботиться о потомстве — иногда даже ценой собственного, казалось бы, столь бесценного существования.

257
Да только для нас мать природа уж точно совсем никак не указ.
Мы ведь и сами безо всякого стеснения готовы до чего сходу ей указать, как именно ей вполне следовало бы поступать, а заодно и показать ей кузькину мать, раз уж она кое-где и кое в чем, по нашему разумению, нас сколь явно более чем зверски обделила.
А именно потому, дабы суровой силой вырвать из ее рук все то, что она будто бы чересчур ведь надежно упрятала в самых дальних своих тайниках, нынешнему человеку попросту уж необходимо разом так вооружиться до зубов — тем самым на редкость воинственным долготерпением.

И вот почему он роет да роет землю, столь откровенно пытаясь отыскать таинственные клады всех тех пока еще никак не разгаданных механизмов, которые и поныне, словно вслепую, управляют всей этой нашей никак непростой жизнью.
И именно ради того, дабы люди когда-нибудь явно смогли хоть сколько-то вообще прикоснуться душой и телом к тем несоизмеримо великим благам далекого будущего, необходимо сколь еще всячески ускорять темп технического прогресса, который, в свою очередь, должен привести к развитию технологий, пока еще почти ныне недостижимых.
И все это, разумеется, где-то еще как-никак впереди — по курсу.
Но курс этот окажется верным разве что лишь в том самом случае, коли кто-то вполне сумеет куда внимательнее и вдумчиво учитывать все те рифы и мели, которые способны в одночасье разрушить в том числе и то, что было некогда создано вовсе не нами.
И это как раз-таки казалось бы всяких же сколь еще мелких частностях в особенности ясно проявляется главное — та до чего еще тревожная склонность современного человека к собственному саморазрушению.
Да и вообще многие люди слишком уж любят всю ту голую правду о тех других — и почти никогда не любят правду о самих себе.
Причем льстивую ложь охотно принимают не только откровенные негодяи, но и вполне приличные люди, которым просто никак не свойственна всякая самокритичность.
Но возможен при этом и тот совершенно обратный случай.
Иногда кому-то и впрямь доставляет до чего еще судорожную радость сколь бесконечно лить и лить поток грязи на какого-то другого человека.
И начинается все это, как правило, уже после того, как время для разумных и своевременных действий давно вот прошло.
А ведь сколь так многое следовало бы предпринять именно как раз тогда — в тот самый момент, когда события только лишь начали действительно же разве что еще разворачиваться.
Но об этом, по-видимому, некоторые вовсе так никогда явно уж не задумывались.
А между тем разрывать чужую душу на мелкие куски на основании каких-то до чего усредненных представлений — это все равно что измерять среднюю температуру по больнице, включая, разумеется, и морг.
И, между прочим, вполне