О книгоедстве

находятся люди, которым куда же приятнее жить именно так — демонстративно выпячивая свое полное пренебрежение к чужим бедам, о которых они зачастую никак не имеют ни малейшего понятия.
Ведь их собственная жизнь, как правило, текла спокойно, мягко и вполне сладко.

258
И разумеется, все доселе сказанное выше вполне будет можно соотнести и с чем-то совершенно конкретным — с тем, что порой становится весьма наглядно зримым и вместе с тем по-настоящему прискорбным.
Например речь тут может идти о самом очевидном отсутствии чего-либо вполне же полноценно положительного в человеке, который на первый взгляд может показаться вполне приятным и очень даже вполне привлекательным.
Но до чего уж еще совсем нередко вся та чья-либо сущая неправильность точно не является чем-либо совсем вот окончательно так никак исключительно неисправимым.
Иногда все это одно разве что самое уж очевидное следствие вовсе так неудачно сложившихся жизненных обстоятельств.
И надо бы осторожно докопаться до их сути, а не лепить на человека совершенно так на редкость нелепые ярлыки.

Да и вообще к подобным душевным ранам следовало бы прикасаться весьма осторожно разве что самым легким движением снимая покров с того, что до чего давно болит и никак вот не может зажить.
Причем если уж окажется, что эти раны вовсе не носят откровенно себялюбивого и гнилостного характера, тогда разумнее попытаться спокойно и взвешенно разобраться в проблемах данной личности, а не бросаться на нее слепо и напролом.
Другое дело — откровенно злые и низменные поступки.
Здесь подобная осторожность попросту же явно неуместна.
То есть о всяких явно никак недостойных человека деяниях следует судить весьма строго и беспристрастно.
Ведь всякая мерзкая грязь чрезвычайно липка.
И если начать слишком долго и углубленно копаться в причинах душевной подлости, духовного мрака и невежества, то можно будет тогда совсем так незаметно начать вот оправдывать то, что никакому оправданию точно не подлежит.
И все же подобная строгость уместна лишь тогда, когда речь идет о подлых поступках, а не о самом простом отсутствии поступков хороших.
Правда бездействие — тоже своего рода поступок.
Но за бездействием, в отличие от действия, нередко скрываются самые разные и далеко не всегда более чем очевидные причины.
И потому отсутствие даже корней того самого добра, которое, казалось бы, вполне естественно так было ожидать от человека, — это совсем не то же самое, что откровенное и ярко проявленное зло.
Ибо настоящий омут зла всегда досыта питается несчастьями других людей.
И он вполне наслаждается ими, а потому и он действует никак не слепо, а вполне сознательно и последовательно, с самой так упорной злокозненной волей.
Причем даже и самое так темное невежество все же можно попытаться просветить пониманием подлинных и верных жизненных принципов.
И потому вовсе не следует пренебрегать возможностью хотя бы немного вот взбаламутить ил той души, которая, быть может, увяла лишь оттого, что ее слишком долго никто не тревожил.

259
И действительно бояться соприкосновения души с крайне так мятежной и воинственной тьмой следует лишь тогда, когда подобное соприкосновение способно вызвать довольно опасную встряску своей собственной души.
То есть в том самом случае, когда чужое душевное уродство начинает не просто отталкивать, а странным образом манить за собой.
Если же оно вызывает лишь естественное отвращение, то в этом нет никакой опасности.

Однако людям, привыкшим пить чистую родниковую воду из светлого источника знаний, подчас кажется никак недостойным наклониться к самой земле, чтобы испить из грязной лужи чужих страданий.
И в немалой степени этому способствовала именно литература, научившая некоторых людей льстивому и восторженному самолюбованию, а также вот бесконечному покаянию перед собственными, порою весьма сомнительными идеалами.
При этом такие люди нередко склонны к весьма своеобразному духовному самоуничижению — к умерщвлению собственной души, — но вовсе не к настоящей внутренней стойкости в борьбе с подлинным, а не вычурно придуманным злом.
Да и вообще тот самый вполне определенный род богоборческой писательской мысли словно же распинает человеческую душу на новом, современном кресте.
Она и впрямь вполне заставляет человека верить в некие высшие абстрактные ценности, находящиеся где-то совсем за пределами его воображения и, уж во всяком случае, до чего еще далеко за границами всякого его житейского опыта.
А между тем этакие возвышенные книжные идеалы нередко оказываются столь уж заоблачными, что становятся они почти так совсем неприменимыми в деле хоть сколько-нибудь реального переустройства весьма многогрешной человеческой натуры.
Более того — устремляясь к тем сколь еще далеким и недосягаемым звездам, люди зачастую теряют всякую твердую опору под ногами и превращаются в своеобразных небожителей, едва ли понимающих, что происходит на той самой земле, которая столь вот щедро одаривает их всеми своими грехами.
И потому они до чего еще легко оказываются полностью зачарованными быстрыми и якобы весьма простыми решениями тех весьма вот давно наболевших общественных вопросов.
Причем иногда подобная склонность выражается и в чем-то другом — в слепом, почти ритуальном следовании старым традициям.
И у большевистского племени второго, третьего, а тем более четвертого поколения подобные традиции уже приобрели почти сакральный и чрезвычайно помпезный смысл.

260
И вот какими же поразительно яркими и живописными красками описывает подобные проявления человеческой природы классик мировой литературы Майн Рид в своем замечательном романе «Квартиронка».
И, что особенно примечательно, за прошедшее с тех пор время эти наблюдения нисколько не утратили своей более чем должной выразительности и актуальности.
«…Новой Англии — колыбель пуританизма, где исповедуется самая суровая религия и строгая мораль.
Но странным это кажется только на первый взгляд.
Один южанин так объяснил мне это явление: как раз в тех странах, где распространены пуританские взгляды, больше всего процветают всевозможные пороки.
Поселения Новой Англии — оплот пуританизма — поставляют наибольшее число мошенников, шарлатанов и пройдох, позорящих имя американца, и это неудивительно: таково неизбежное следствие религиозного ханжества.
Истинную веру подменяют чисто внешним благочестием и формальным соблюдением обрядности, и люди забывают о долге перед своим ближним; сознание долга отходит на второй план, и им пренебрегают».

261
Советский пуританизм, столь безапелляционно утверждавший, что «первым делом, первым делом — самолеты», тоже представлял собой весьма своеобразную разновидность ханжеского фанатизма — только вот сколь ответственно направленного на самое полное отрицание самой идеи Бога и всякого высшего замысла мироздания.
А потому и появление тех самых качеств человеческой натуры, которые столь еще кратко и выразительно описал Майн Рид, было явлением вполне естественным и, по сути своей, легко объяснимым.
Создавая вымышленные иллюзии, невозможно не «убрать под сукно» самую так простую человеческую естественность и подлинный, а не вычурно пламенный гуманизм.
А между тем вполне настоящее человеколюбие должно быть обращено прежде всего к конкретным живым людям, а не к тем наспех скроенным абстрактным понятиям, которые нечестивыми белыми нитками до чего наспех так пришиваются к действительности и затем сколь беспардонно же выдаются за некие высшие нравственные идеалы.

262
И все это весьма откровенно парадное самопожертвование только же чужими жизнями неизбежно приводит к тому, что почти всякий человек, далеко продвинутый властью, в извечном пороховом дыму восторженных и напыщенных словопрений рано или поздно теряет именно то, что и должно было им по-настоящему двигать.
А именно — любовь и веру в лучшее будущее своей великой страны.
И, разумеется, подобное поведение, нарочито звеня шпорами громких лозунгов, постепенно убивает и в серых массах людских тот бурный энтузиазм, который до чего нередко принимает форму стадного чувства.

И тогда вместо подлинной веры в себя и в собственную силу остается лишь пустая иллюзия коллективного воодушевления — там, где прежде могла бы существовать личная и вполне осознанная, индивидуальная сопричастность каждого человека к делу защиты своей родины от ее врагов.
Единение масс под общим флагом действительно способно породить общий порыв, способно на время сделать людей братьями и сестрами.
Но если подобное единение и может возникнуть надолго, то его корни должны прорасти изнутри, а не быть насильственно привиты извне.
Ибо внешнее, агитационно мощное и насильственное воздействие на темную и невежественную психику масс способно привести народ лишь к одному — к полной и безнадежной апатии.
О чем-либо ином здесь говорить попросту не приходится.
И при столь усердном и чрезмерном напряжении духовных сил конечный результат почти неизбежно оказывается прямо противоположным тому блаженному идеалу, к которому столь страстно стремились его создатели.

263
И именно благодаря этакой чисто внешней, разве что сколь еще яростно навязанной человеку морали он весьма так нередко и превращается в сущего зверя, подчас даже и не помнящего, зачем его вообще когда-то вот породили на белый свет.
И всеми действиями подобного интеллектуально убогого фанатика начинает заправлять уже вовсе не здравый смысл, а особая логика того социума, который возникает вследствие безотчетного сплочения рядов под тягчайшим давлением всепроникающего страха.
Буквально каждый человек при любом тоталитаризме явно боится даже и ненароком выбиться из той до чего строгой и безжалостно выстроенной общей шеренги.
И не только ведь потому, что явно страшится утратить свою сколь еще мнимую кристальную чистоту перед священным ликом всесильной идеи, но и потому, что одному ему вдруг становится никак непривычно и вовсе неуютно.

Особенно же гибель самых простых человеческих навыков и естественных чувств заметнее всего при этом проявляется у натур паразитических — у тех морально слабых людей, которые по всей своей природе стремятся прежде так всего урвать самый лучший кусок из общественного пирога.
Именно такие люди быстрее всего и потянутся к той самой чрезмерно идеологизированной власти.
Они безропотно исполняют все ее приказы, при этом явно надеясь, что подобное рвение будет должным образом оценено.
А это неизбежно означает и другое: подобным рьяным блюстителям широких государственных интересов при случае легко спишут все их бесчинства — особенно если они совершались по прямому заказу самого государства.
И ведь главное все то совсем беспричинное кровавое зло всякого смутного времени со временем постепенно же забывается.
А то самое до чего еще тщательно отполированное «светлое прошлое» в конечном итоге собирается в некую единую копилку героической эпохи — эпохи великих свершений, побед и… репрессий.
И затем все это как есть уж подается на том на редкость широком блюде той сколь еще