весьма же изначально наиболее главное, что и впрямь-то должна была вполне еще надежно прививать всякая возвышенная литература, так это умение вовремя подавлять бунт звериных и скотских инстинктов, дабы в нужный момент разом отсечь все корни людского малодушия, не проливая при этом целые реки совершенно напрасной крови.
И явно же, что великие писатели 19 столетия как-никак, а вполне могли сколь действенно подготовить для всего того наиболее верную и плодородную почву.
Да вот однако сколь еще болезненно они самоустранились от подобной архиважной задачи, разве что только лишь подлив масла в тот и без того безмерно великий пламень человеческих страстей.
268
И вот надо ли было Льву Николаевичу Толстому, и впрямь-то раз за разом сколь беззастенчиво выдавливать из себя раба, дабы как есть, затем уж и сделать грядущее советское рабство фактором вовсе-то совсем никак и близко неотделимым от всей той, так или иначе, уж существующей в то время чисто сталинской действительности?
То есть, собственно, и стало оно тогда той самой, что ни на есть весьма вот неотъемлемой частью общественного сознания буквально же целой исторической эпохи.
Причем прививать какие-либо полноценно иные принципы жизни было бы уж явно и впрямь вовсе ведь никак совсем нелегко, а в том числе и потому, что правильная дорога всегда довольно тяжела и трудна для всякого того, кто медленно бредет по ней.
И куда только явно полегче будет на лихой тройке унестись же ввысь, да и громыхать оттуда, как Зевс молниями, метя при этом во все, то греховное и духом нисколько никак совсем так явно несветлое.
А между тем надо было Льву Толстому всегдашне жить именно умом, а не неистово бьющимся сердцем, или некими теми чисто извне позаимствованными чужими мудрстваниями, из тех-то самых чересчур как есть блекло светлых истин, что были чисто напрочь оторваны от всякой той исконно русской почвы.
Да вот ведь, однако, явно пришлось бы ему тогда не только того самого тщедушного раба из себя и впрямь сколь прямодушно всеми-то силами выдавливать, но и посильно идти совсем уж против течения, что гораздо тяжелее, чем всегда и во всем ему радостно следовать.
269
Однако именно в чем-либо подобном и проявляется яростное бурлачество большой и светлой души, а Лев Толстой зачастую во всем интуитивно следовал за пороками своего века, как, впрочем, и многие другие деятели добра его доподлинно великой державы.
Причем чего это тут только поделаешь, немалое число из них, было совсем безо всякого царя в голове.
Им всею душою хотелось нести в серые массы яркий свет книжных истин, а между тем для них он уж точно чего-то и впрямь вовсе ведь совсем никак несъедобное.
Их мозг может воспринимать исключительно лишь только то, что само самой требует их желудок и сердце.
Поглощать какую-либо высокодуховную пищу безо всякого хотя бы и самого начального образования попросту фактически же невозможно.
Но кто-то между тем всем тем своим чисто внутренним взором все и впрямь-таки видел совсем вот явно на редкость иначе…
То есть свет идей яростно ослеплял людей, мыслящих чисто же абстрактными категориями, а как раз потому они сколь радостно давили на газ, так и, сталкивая обветшалый дилижанс прежней российской государственности в бездонную пропасть большевистского безвременья.
270
Антон Деникин в его книге «Очерки русской смуты» весьма вот размашисто пишет о том, во что - это именно некогда обошлась интеллигенции в России, вся та сколь непримиримо великая ее любовь ко всей той до чего еще изнеженной и обласканной идеалистической литературой крайне вот пылко любимой себе.
Ну а в особенности еще и явно учитывая всю ее, так и бьющую совсем через край до чего глубокомысленную весьма же подчеркнуто выхолощенную европейскую утонченность.
Причем поболее всего она весьма отчетливо выражалась именно во всей той крайне изысканной предрасположенности российских интеллектуалов ко всяческим ярким и весьма ведь сладкоречиво высказанным мыслям.
Ну а также можно сказать о весьма вот явной склонности до чего еще многих просвещенных людей родившихся на российской земле ко всему тому сколь безмятежно же внутреннему, никем и ничем не нарушаемому покою.
И вот они те исключительно верные слова Антона Деникина.
«Одно бесспорно, что аграрная реформа запоздала. Долгие годы крестьянского бесправия, а нищеты, а главное, – той страшной духовной темноты, в которой власть и правящие классы держали крестьянскую массу, ничего не делая для ее просвещения, - не могли не вызвать исторического отмщения».
И главное, все это разве что от того сколь непомерно так большого желания, нисколько и близко вот никогда не запачкаться ни в какой грязной возне во имя чисто грядущего, и куда значительно поболее благополучного переустройства всего того нынче-то, пусть и кое-как, но вполне, однако, весьма надежно существующего жития-бытия.
И оно и впрямь-то может ныне быть до чего откровенно же отвратительно мерзким!
Но вот зато всеми силами разом же впрягшись, дабы со временем явно улучшить буквально всеобщее людское существование, можно было до чего славно, затем зажить и не тужить в том самом истинно великом духовном единении со всем своим навеки любимым, родимым краем!
Да только зачем это нам вообще, коли уж речь вполне ведь идет именно о той грязи, что непременно так намертво тогда еще разом прилипнет к нашим чистым и нежным благородным рукам?
Чехов в его рассказе «В родном углу» полностью уж до конца вполне наглядно раскрывает данное устремление российской интеллигенции, явственно выражающееся в ее сколь весьма откровенном желании быть бы ей всегда уж только лишь с краю от какого-либо хоть сколько-то вполне того стоящего всеобщего народного просвещения.
«О, как это, должно быть, благородно, свято, картинно – служить народу, облегчать его муки, просвещать его. Но она, Вера, не знает народа. И как подойти к нему? Он чужд ей, неинтересен; она не выносит тяжелого запаха изб, кабацкой брани, немытых детей, бабьих разговоров о болезнях. Идти по сугробам, зябнуть, потом сидеть в душной избе, учить детей, которых не любишь, – нет, лучше умереть! И учить мужицких детей в то время, как тетя Даша получает доход с трактиров и штрафует мужиков, – какая это была бы комедия! Сколько разговоров про школы, сельские библиотеки, про всеобщее обучение, но ведь если бы все эти знакомые инженеры, заводчики, дамы не лицемерили, а в самом деле верили, что просвещение нужно, то они не платили бы учителям по 15 рублей в месяц, как теперь, и не морили бы их голодом. И школы, и разговоры о невежестве – это для того только, чтобы заглушать совесть, так как стыдно иметь пять или десять тысяч десятин земли и быть равнодушным к народу. Вот про доктора Нещапова говорят дамы, что он добрый, устроил при заводе школу. Да, школу построил из старого заводского камня, рублей за восемьсот, и "многая лета" пели ему на освящении школы, а вот, небось, пая своего не отдаст, и, небось, в голову ему не приходит, что мужики такие же люди, как он, и что их тоже нужно учить в университетах, а не только в этих жалких заводских школах».
271
И вот чисто наотрез отказывался доктор Чехов хоть как-либо понимать тот непреложный факт, так и глаголющий всем нам о том, что, то единственное и, кстати, на редкость естественное состояние души человека – оно-то и есть та сельская среда, в которой он повседневно живет, да и беспрестанно кует свое мелкое человеческое счастьице.
Может быть, и не надо бы его от земли совсем вот без устали отрывать, а в особенности при помощи той сколь еще суровой и грубой силы?
Кто достоин, тот свое и так всенепременно возьмет, да и брал безо всяческих тупо исходивших слюной пропагандистов столь взахлеб прославляющих дальне дали некоей вовсе абстрактно уж, как только и впрямь значительно лучшей жизни.
Однако как есть вполне надобно было Чехову сколь глубокомысленно многое с ног на голову разом переиначить, дабы совсем ведь незатейливо же создать того самого искусственно счастливого человека с ценностями на редкость во всем полностью отличными от тех, что некогда были у простого и поистине незадачливого крестьянина.
То есть лично ему и был весьма же непременно сколь еще искренне важен и нужен некто до самого лютого отчаяния явно иной – озаренный зарницей возвышенных идей новый человек.
А те будто бы и впрямь очаровательно благостные идеи разве что где-то совсем вот мельком и ненароком нисколько уж ненадолго разом проблеснули на самом горизонте, но при этом так и остались крайне далекими от нас, словно мираж в безводной пустыне.
А доктора Чехова, понимаешь ли, и близко никак не устраивало, чтобы все мужики в начальных школах самым азам грамоты обучались, ему, значит, каждому подавай по университетскому образованию, причем, разумеется, что ради одного же чисто эфемерного равноправия, а вовсе не просто так от всей той его беспристрастно слащавой, самосозерцательной спеси.
272
А между тем большой писатель Александр Куприн, приводит тот вполне стоящий должного упоминания пример, как это все-таки тяжело было тем из века в век необразованным людям выходить на дорогу знаний, где буквально все им было внове, да и совершенно и близко попросту никак непонятно, как оно там вообще и чего.
Александр Куприн «Олеся»
«Ярмола никак не мог представить себе, почему, например, буквы "м" и "а" вместе составляют "ма". Обыкновенно над такой задачей он мучительно раздумывал минут десять, а то и больше, причем его смуглое худое лицо с впалыми черными глазами, все ушедшее в жесткую черную бороду и большие усы, выражало крайнюю степень умственного напряжения.
– Ну, скажи, Ярмола, – "ма". Просто только скажи – "ма", – приставал я к нему. – Не гляди на бумагу, гляди на меня, вот так. Ну, говори – "ма"…
Тогда Ярмола глубоко вздыхал, клал на стол указку и произносил грустно и решительно:
– Нет… не могу…
– Как же не можешь? Это же ведь так легко. Скажи просто-напросто "ма", вот как я говорю.
– Нет… не могу, паныч… забыл…»
А между тем, этот самый человек с лесом и землей был подчас во всем однозначно на ты, а потому и мог он о ней действительно знать кое-чего из того, о чем, быть может, даже и знаменитому профессору ботанику далеко не всегда было о ней вполне еще доподлинно на деле известно.
273
Из века в век все, то, что ранее было совсем немыслимо сложным почти, что для всех и каждого, вовсе-то и неприметно со временем сколь многозначительно же упрощается.
К примеру, те считай самые азы основ геометрии – 2000 лет назад, уж то самое, чего сегодня изучают все в 7-8 классах общеобразовательной школы, было чем-то навроде высшей математики, а потому и овладеть подобного рода невероятно сложными знаниями в те ныне сколь далекие времена могли лишь, пожалуй, довольно немногие.
Да даже и 150 лет назад изучение начал алгебры, тоже уж было делом на редкость так весьма трудоемким, а потому и переход от цифр к буквам тогда занимал в четыре раза поболее времени, нежели чем он ныне у нас занимает сегодня.
И вот он тому лишь самый малый пример.
Александр Куприн «Яма».
«Это неизбежно.
Вспомните, Лихонин, как нам был труден переход от
