О книгоедстве

большой исторической перспективы как трудный, но якобы вполне необходимый процесс перевоспитания народа в духе новых, светлых идей.
Потомки, живущие уже в развитом индустриальном обществе, вполне могут растрогаться от подобной картины и безо всяких особых сомнений признать прежние усилия власти жесткими, но якобы вполне уж исторически до конца вот оправданными.
Да только так рассуждают обычно лишь те, кто дальше собственного носа ничего и близко не видит.
Причем этот кто-то до чего гордо стоит над вечно же обокраденным народом всегда зная, что тот лучшей попросту никак и не был достоин.
А тот народ, долгие годы обманутый совсем так напрасными ожиданиями некоего грядущего счастья, верит обещаниям лишь до тех пор, пока беда не ударит по нему гулким набатом.
И когда она наконец приходит — вера ломается мгновенно, как та самая хрупкая яичная скорлупа.

264
И это именно вслед за теми более чем внезапно на всех разом обрушившимися днями сколь же чудовищной Второй мировой войны многие люди вдруг разом вырвались из плена тех самых ярких иллюзий, которыми оно прежде вот повседневно жили.
И они и вправду тогда начали довольно-то быстро, подчас даже и невольно, прозревать — и потому неизбежно приходили они своим собственным, сугубо так практическим умом к тем самым весьма безрадостным выводам.
То есть им тогда пришлось весьма трезво осознать один уж вовсе так совершенно очевидный факт: тот самый, казалось бы, до чего еще величественный инкубатор славных идей на деле оказался разве что лишь непомерно огромной и зловонной ямой.

А от подобных, сколь еще болезненно колючих для всякого человеческого сердца выводов и до самой настоящей измены порой оказывается не так уж и далеко.
И Великая Отечественная война как раз и стала наиболее наглядным проявлением того подчас никак ничем не прикрытого, отныне не заретушированного словесной фальшью весьма так пренебрежительного отношения советской власти к собственному народу.
И потому та самая до чего трусливо прятавшаяся за чужими спинами, но при всем том необычайно смелая в одной лишь патетической фразеологии советская партократия весьма же яростно продемонстрировала свою главную способность — нести смерть прежде всего своим собственным людям.
Главным стимулом ее действий было одно только нагнетание всеобщего страха перед наказанием за невыполнение любого, даже самого откровенно самодурского приказа штабного начальства.
И потому солдатская — да и офицерская — смерть становилась тем страшнее, чем ближе линия фронта неумолимо подкатывалась к тому государственному монстру, которого каждому тогда предписывалось защищать до самой последней капли крови.

265
А впрочем, власть Сталина никак не была столь однозначно чудовищной, как это иногда некоторые уж себе явно так представляют.
Потому что окажись у руля власти тогда кто-нибудь вовсе ведь совсем иной и трудовые лагеря вполне могли бы сколь еще естественно стать самым основным пристанищем для шестидесяти, а то и девяноста процентов населения СССР.
У многих большевистских деятелей человеческого сердца, по существу, и не было — вместо него у них существовали одни лишь твердые, словно гранит, фанатически выкованные убеждения.
А что еще было нужно человеку, чтобы совершенно так бесслезно и без всяческих колебаний отдавать приказ о расстреле нередко ни в чем не повинных людей?

Да и во время Великой Отечественной войны эти бездушные чинуши проявили себя самым что ни на есть «должным» большевистским образом.
Именно эти отборные кадры весьма тщательно процеживали вернувшихся из окружения солдат через сито фильтрационных лагерей.
И вся эта несгибаемая прямолинейность всецело подпитывалась их до чего только гордым сознанием всего того, что именно партия — непогрешимая и всезнающая — доверила им столь и впрямь «исторически важную» миссию.
Именно им — людям с кристально чистой от всяких сомнений душой — поручалось без всяких колебаний отстреливать паникеров и дезертиров.
А если у кого из них и дрогнула бы рука, то вот при данном раскладе его самого как есть еще весьма немедленно тут же и отправили бы на тот самый близкий и смертельно опасный фронт.
Ну а сама мысль о подобной участи у многих из тех «правильных ребят» до чего еще мгновенно же так и подымала шерсть у них на загривке .

266
И главное — всем этим подлым и низколобым людишкам сколь наспех тогда весьма ведь недвусмысленно внушили, что именно они и являются первым эшелоном защиты родины.
А там, на передовой, в грязи, темени и крови, копошится уж никак не иначе, а тот второй эшелон и главное именно тот самый, который, стоит им хоть немного ослабить поводья, тут же, как им то казалось разом вот, разбредется по своим домам и огородам.
И приказ «Ни шагу назад!» как раз и был по сути тем самым высшим проявлением чиновничьего оккультизма:
на бумаге все выглядело совсем ведь не так, как это происходило в суровой действительности.

Просто призыв «лечь костьми за родную землю» нередко звучал как голос муравьиной королевы, обращенный к своим безропотным защитникам, а именно к самым бездумным же насекомым.
Да и, откровенно говоря, разумное геройство во времена всеобщей паники — тоже явление весьма вот относительно редкое.
Потому что человек, как ни крути, существо все-таки стадное.

267
Во времена всеобщего разгула осатанелой анархии наружу почти неизбежно выходит все самое темное и низменное, что только скрывается в самой глубине человеческой природы.
А между тем именно то, что вполне должна была прививать возвышенная литература, — это умение вовремя подавлять бунт звериных инстинктов, чтобы в решающий момент разом отсечь корни человеческого малодушия, не проливая при этом реки той совершенно же напрасной крови.
И великие писатели XIX века, как-никак, а вполне ведь могли подготовить для всего того весьма плодородную почву.
Но вместо этого они во многом крайне так болезненно самоустранились от подобной задачи — а порой и вовсе разве что лишь подливали масла в и без того ярко разгорающееся пламя как есть до чего бесноватых человеческих страстей.

268
И именно на этой почве и возникает тот самый вопрос: нужно ли было Льву Николаевичу Толстому столь настойчиво «выдавливать из себя раба», если подобные идеи впоследствии столь легко превратились в один из факторов формирования уже совсем иного — советского — рабства?
Ведь чисто со временем это мировоззрение и стало почти уж никак вполне так вовсе неотделимой частью общественного сознания целой исторической эпохи.
Причем до чего страстно прививать сладостное умиротворение дело весьма так более чем занятное…
А вот удобрять почве зернами разума через силу насаждая несколько иные жизненные принципы всегда так бывает довольно же трудно и прежде всего потому, что правильная дорога почти всегда оказывается крайне тяжелой для того, кто идет по ней медленно и смотря при этом под ноги, а не в глубь своего искрометного ума.
Правда будет гораздо так легче, словно на лихой тройке, унестись ввысь и громыхать оттуда, подобно Зевсу, метая молнии во все то будто бы крайне греховное и отчаянно несовершенное.

Но, быть может, Льву Толстому вполне еще следовало жить прежде всего разумом, а не одним тем сколь уж неистово бьющимся сердцем и точно ведь никак не заимствованными извне абстрактными истинами, столь часто оторванными от самой почвы реальной жизни.
Однако тогда ему пришлось бы не только выдавливать из себя того самого раба, о котором он писал, но и сурово идти против всего течения общественной жизни.
А это всегда гораздо труднее, чем просто так безупречно во всем ему явственно следовать.

269
И именно в чем-то подобном и проявляется самое яростное бурлачество большой и светлой души.
Однако Лев Толстой сколь нередко чисто же интуитивно следовал всем порокам своего века, которые, впрочем, разделяли и многие другие деятели добра его великой державы.
И чего — это тут только поделаешь — немалое число из них, по правде говоря, было вообще безо всякого царя в голове.
Им всею душой хотелось нести в серые массы яркий свет книжных истин, но для самих этих масс подобная пища нередко оказывалась попросту явно ведь совсем несъедобной.

Потому что человеческий разум вполне способен воспринимать лишь то, что так или иначе уже подготовлено сердцем и жизненным опытом.
А следовательно вполне успешно поглощать высокую духовную пищу без хотя бы самого так начального образования практически невозможно.
Но некоторые люди смотрели на все — это вовсе вот совершенно иначе.
Их явно ослеплял свет абстрактных идей, и потому они, со всякой восторженной решимостью нажимая на газ, сами же сталкивали обветшалый дилижанс прежней российской государственности в бездонную пропасть большевистского безвременья.

270
Антон Деникин в книге «Очерки русской смуты» до чего еще более-менее прямо же пишет о том, во что это в конечном итоге явно ведь обошлась российской интеллигенции вся ее сколь непримиримая любовь к большой идеалистической литературе.
Особенно коли явно уж учитывать всю ту необычайно подчеркнутую европейскую утонченность, которая столь сильно пленяла образованный слой русского общества.
Эта утонченность выражалась прежде всего в особой склонности российских интеллектуалов к ярким и красиво сформулированным мыслям.
Но вместе с тем никак нельзя не сказать и о той другой черте — о стремлении многих образованных людей, рожденных на русской земле, к внутреннему покою, который никто и ничто не должно было нарушать.
Вот слова Антона Деникина:
«Одно бесспорно, что аграрная реформа запоздала.
Долгие годы крестьянского бесправия, нищеты, а главное — той страшной духовной темноты, в которой власть и правящие классы держали крестьянскую массу, ничего не делая для ее просвещения, — не могли не вызвать исторического отмщения».

И ведь все это происходило во многом как раз из-за нежелания интеллигенции хоть как-либо запачкаться в той самой «грязной работе», которая более чем неизбежно сопровождает любое реальное переустройство общественной жизни.
Причем пусть существующий порядок и был во многом отвратителен — но вмешиваться в него, брать на себя тяжелый труд самого как есть постепенного улучшения народной жизни явно само собой означало до чего же неизбежно вот испачкать свои чистые и благородные руки.
Хотя уж можно было бы наверное всеми-то силами явно впрячься в этот сколь еще грубый плуг — и со временем действительно улучшить общее человеческое существование, чтобы как-никак и зажить затем в самом подлинном духовном единении со своей страной.
Да только зачем — это вообще идти на данные жертвы, если весьма неизбежно придется еще иметь дело с грязью?
И именно этакое настроение очень даже точно уловил Антон Павлович Чехов.
В его рассказе «В родном углу» он сколь явственно показал ту самую на редкость плохо скрываемую склонность некоторой части российской интеллигенции более чем ответственно держаться несколько в отдалении от всякого настоящего народного просвещения.
И вот оно то как обо всем этом пишет Чехов:
«О, как это, должно быть, благородно, свято,