О книгоедстве

картинно — служить народу, облегчать его муки, просвещать его.
Но она, Вера, не знает народа. И как подойти к нему?
Он чужд ей, неинтересен; она не выносит тяжелого запаха изб, кабацкой брани, немытых детей, бабьих разговоров о болезнях.
Идти по сугробам, зябнуть, потом сидеть в душной избе, учить детей, которых не любишь, — нет, лучше умереть!
И учить мужицких детей в то время, как тетя Даша получает доход с трактиров и штрафует мужиков, — какая это была бы комедия!
Сколько разговоров про школы, сельские библиотеки, про всеобщее обучение, но ведь если бы все эти знакомые инженеры, заводчики, дамы не лицемерили, а в самом деле верили, что просвещение нужно, то они не платили бы учителям по 15 рублей в месяц, как теперь, и не морили бы их голодом.
И школы, и разговоры о невежестве — это для того только, чтобы заглушать совесть, так как стыдно иметь пять или десять тысяч десятин земли и быть равнодушным к народу.
Вот про доктора Нещапова говорят дамы, что он добрый, устроил при заводе школу. Да, школу построил из старого заводского камня, рублей за восемьсот, и "многая лета" пели ему на освящении школы, а вот, небось, пая своего не отдаст, и, небось, в голову ему не приходит, что мужики такие же люди, как он, и что их тоже нужно учить в университетах, а не только в этих жалких заводских школах»

271
И ведь главное доктор Чехов словно наотрез отказался же признавать тот один довольно-таки очевидный факт:
естественное состояние человеческой души чаще всего связано именно с той средой, в которой человек живет изо дня в день и где постепенно, упорным трудом, кует свое маленькое человеческое счастьице.
И, быть может, вовсе не стоило столь настойчиво отрывать человека от земли — особенно силой и грубым нажимом.

Тот, кто действительно способен подняться выше, рано или поздно и сам возьмет свое.
Да и брал — безо всякой помощи тех пропагандистов, которые с пеной у рта так и расписывали людям самые дальние дали некоей чисто абстрактной и будто бы куда поболее совершенной жизни.
Однако именно для того, чтобы весьма же сходу создать образ нового человека, Чехову явно пришлось бы слишком вот многое перевернуть с ног разом на голову.
Ему-то был нужен вовсе иной человек то есть некто явно уж озаренный зарницей всяких возвышенных идей.
Как говориться, человек с ценностями, резко отличающимися от тех, которыми жил простой и часто незадачливый крестьянин.
Но все эти благостные идеи разве что на мгновение мелькнули где-то на горизонте истории, так и оставшись далеким миражом в безводной пустыне.
И кстати, доктора Чехова, по-видимому, совсем уж никак не устраивало, чтобы сельские мужики были ограничены одним лишь разве что обучением грамоте в самых начальных школах.
Ему явно хотелось большего — университетского образования для всех, во имя некоего более чем эфемерно абстрактного равноправия.
Однако в этой мечте было, пожалуй, куда больше всякой идеалистической самосозерцательности, чем хоть какого-то вполне трезвого понимания доподлинной реальности народной жизни.

272
А между тем тот очень тоже большой писатель Александр Куприн весьма верно приводит весьма показательный пример того, как уж трудно было людям, веками жившим безо всякого образования, хоть немного неверным шагом приблизиться к дороге знаний — где все для них оказывалось удивительно новым, непонятным и чуждым.
Александр Куприн. «Олеся»:
«Ярмола никак не мог представить себе, почему, например, буквы "м" и "а" вместе составляют "ма". Обыкновенно над такой задачей он мучительно раздумывал минут десять, а то и больше, причем его смуглое худое лицо с впалыми черными глазами, все ушедшее в жесткую черную бороду и большие усы, выражало крайнюю степень умственного напряжения.
– Ну, скажи, Ярмола, – "ма".
Просто только скажи – "ма", – приставал я к нему.
– Не гляди на бумагу, гляди на меня, вот так.
Ну, говори – "ма"…
Тогда Ярмола глубоко вздыхал, клал на стол указку и произносил грустно и решительно:
– Нет… не могу…
– Как же не можешь?
Это же ведь так легко. Скажи просто-напросто "ма", вот как я говорю.
– Нет… не могу, паныч… забыл…»

И все же этот самый человек, живший в постоянном общении с лесом и землей, порой знал о них куда только побольше, чем о них мог знать какой-нибудь кабинетный ученый.
Потому что в своей родной природной среде он ее чувствовал инстинктивно — так, как порой не чувствует ее даже и самый знаменитый профессор ботаники.

273
Со временем все то, что когда-то не столь уж невообразимо давно явно казалось почти так невозможно сложным, постепенно и незаметно для многих людей становится весьма так значительно проще.
Хорошим примером здесь могут послужить те самые до чего элементарные основы геометрии.
Две тысячи лет назад то, чему сегодня обучают обычных школьников в 7–8 классах, фактически считалось высшей математикой.
И потому овладеть подобными знаниями в те далекие времена могли лишь разве что совсем немногие.
Причем даже и сто пятьдесят лет назад изучение начал алгебры оставалось весьма трудным делом.
Переход от простых чисел к буквенным обозначениям занимал тогда в несколько раз больше времени, чем это происходит сегодня.
Вот небольшой, но весьма показательный всему тому пример.
Александр Куприн. «Яма»:
«Это неизбежно.
Вспомните, Лихонин, как нам был труден переход от арифметики к алгебре, когда нас заставляли заменять простые числа буквами, и мы не знали, для чего это делается».

И делается все это, между прочим, в том числе и для того, чтобы постепенно приучить еще несформированное детское сознание к иному — абстрактному — типу мышления.
А подобные изменения в человеческом уме никогда не происходят слишком ведь быстро.

274
И та главная беда чрезмерно мечтательных людей как раз и состоит в том, что они слишком так искренне верят: будто мир можно быстро и решительно изменить, не считаясь ни с какими мелочами и не щадя сил собственного поколения.
А между тем, сколь так не в меру стремительно устремляя массы простого народа к некоему исключительно призрачному «завтрашнему дню», они до чего уж нередко только и возвращают к жизни самые страшные явления нашего позавчерашнего прошлого.

И вот откуда на Руси вообще вот взялась вся эта тяга к столь стремительному и насильственно навязываемому преобразованию жизни?
И почему вся та энергия столь уж часто направлялась на самое беспощадное искоренение пороков прошлого — тех самых пороков, которые вовсе-то совсем не спешат исчезать из этого нынешнего настоящего?
Ведь общественные недостатки более чем глубоко же укоренены во всяком том или ином человеческом сознании.
И каждый человек, проходя свой жизненный путь, совсем так нередко разве что только лишь приумножает то, что он впитал еще с детства.
И вот то как есть по-настоящему новое можно будет заложить разве что в детях — и то только лишь до чего постепенно же, сочетая нечто подобное именно с теми довольно-таки осторожными и разумными изменениями в политическом обустройстве общества.
Ну а разрушить всю структуру прежнего государства до самого его основания, чтобы именно на его обломках затем совсем незамедлительно же возвести нечто вовсе совершенно новое, — значит пытаться сходу создать то, чего человеческая природа прежде-то никогда и не знала.
Подобные мечты о самом мгновенном преображении мира способны разве что лишь воскресить призраки старых и крайне губительных времен.
И во многом эти мечты были порождены теми книгами европейских мыслителей и провидцев, которые в своих идеалистических видениях ожидали сколь еще чудесного зарождения нового света среди древней и всем так нас до чего только привычной человеческой тьмы.

275
Причем именно в России все эти чрезмерно слащавые благоглупости были сколь безжалостно и поспешно разом утрированы, приобретя в итоге почти гротескно извращенную форму.
И во многом — это произошло как раз из-за того самого максимализма, который более чем неизменно был до чего еще весьма широко распространен среди представителей российской интеллигенции.
И главное речь здесь вовсе не идет о чем-либо сугубо узконациональном. Скорее можно сказать, что подобные настроения были характерны для представителей самых разных народов, населявших шестую часть суши.
Однако гении своего времени, оказавшие наибольшее влияние на горячие умы предреволюционной эпохи, были все же исконно русскими людьми.

И вот, скажем, так один из их бравого числа.
Совсем на то похоже, что достопочтенный писатель Чехов от всей своей сколь и впрямь благодушной души вполне искренне пожелал, чтобы рабочие и крестьяне начали учиться в университетах, а интеллигенция, напротив, чуть ли не пол подолом протирала — низко кланяясь во все стороны, лишь бы ничем не выделяться из простого народа.
Эта тенденция довольно-таки наглядно прослеживается не в каком-то одном из его поздних произведений, а потому ее уж никак нельзя объяснить чисто той еще простой и самой досадной оговоркой или случайностью.
Именно в этом Чехов, по-видимому, и видел тот тяжкий крест, который должны были нести вполне развитые люди — ради того, чтобы когда-нибудь все-таки явно же наступило всеобщее человеческое благоденствие.
Все, по его суровым представлениям, должны были отныне трудиться от рассвета до заката и при этом непременно быть весьма полезными членами общества.
Но подобная идея, как известно, имеет два конца одной и той же довольно острой палки.

276
И все это происходило как раз в то самое время, когда, по сути, не было ничего более важного, чем хоть как-либо вообще добиться того, чтобы высокие государственные должности отныне вот явно перестали обсиживаться всевозможными взяточниками и изощренными наследственными казнокрадами.
Кроме того, никак так нельзя было допускать, чтобы тупицы и бестолковые невежды безмятежно и самодовольно командовали силовыми структурами, денно и нощно распоряжаясь ими как им угодно попросту же напропалую.
Однако при всем том, в творчестве Антона Чехова — по крайней мере, на взгляд автора этих строк — почти ничего подобного фактически не встречается.
Возможно, у него и найдется что-нибудь еще, кроме тех четырех коротких юморесок — «Мелюзга», «Надлежавшие меры», «Разговор человека с собакой», «Ушла».
Но о подобных вещах следовало бы писать целые повести.
И именно в этом аспекте и следовало бы обличать российское общество, а не отыгрываться на злосчастных бездельниках и, к тому же, никак вовсе так не склонять людей интеллектуального труда к труду для них по сути бессмысленному — физическому.

277
Ведь физический труд сам по себе вовсе так не облагораживает человеческую душу. Напротив, подчас он лишь еще сильнее закабаляет ее.
К тому же и сами плоды всеобщего труда до чего нередко весьма безнаказанно разворовываются теми, кто стоит у руля власти.
Повсюду процветают взяточничество, кумовство, чиновничье невежество в делах, которыми эти невежды весьма самоуверенно и деловито всячески распоряжаются.

Вот кого следовало бы писателю Чехову столь еще грозно пронзить острым гусиным пером!
Но нет — ему, понимаешь ли, никакого покоя не дают всяческие