О книгоедстве

бездельники со своей пустой и совершенно безыдейной праздностью.
И такие его рассказы, как «Неприятность» и «Шило в мешке», положения дел, по сути, вовсе так никак не меняют.
Вот еще один до чего характерный пример из его позднего творчества.
Чехов. «Невеста»:
«Вчера Саша, ты помнишь, упрекнул меня в том, что я ничего не делаю, — сказал он, помолчав немного. — Что ж, он прав! бесконечно прав!
Я ничего не делаю и не могу делать. Дорогая моя, отчего это?
Отчего мне так противна мысль о том, что я когда-нибудь нацеплю на лоб кокарду и пойду служить?
Отчего мне так не по себе, когда я вижу адвоката, или учителя латинского языка, или члена управы?
О, матушка Русь!
О, матушка Русь, как еще много ты носишь на себе праздных и бесполезных!
Как много на тебе таких, как я, многострадальная!»

278
Вот уж действительно — слезы в три ручья, словно у Ярославны, ей-богу!
А между тем само по себе довольно значительное число людей, сколь нередко встречающихся в западном мире и впрямь неспешно проживающих все свое немалое состояние, нисколько не мешает этому окаянному западу столь же традиционно и уверенно день за днем процветать.

Иными словами, что правда — то правда: там, несомненно, живут и здравствуют целые толпы людей, которые всего лишь своевременно получили от своих предков весьма солидное наследство.
И вот они его год за годом и проживают, медленно и бесцельно прожигая собственную жизнь.
Кроме того, там вполне хватает и тех самых профессиональных безработных, которые живут за счет государства все время своего, порой весьма полусознательного, существования.
Да и в прежней, царской России тоже хватало всяких растяп, фатов и мотов — причем именно из числа тех, кто в самый короткий срок столь откровенно проматывал все свое состояние в пух и прах.
Однако крестьяне обширных российских областей вовсе не поэтому порой доходили до самого полного истощения.

279
А между тем на редкость вескую причину всех тех великих и безвинных страданий народа весьма ведь точно и убедительно описал Салтыков-Щедрин в своей книге «История одного города»:
«Не то что в других городах, — с горечью говорит летописец, — где железные дороги не успевают перевозить дары земные, на продажу назначенные, жители же от бескормицы в отощание приходят».

И то точно вот не злая сатира, считай доверху переполненная плохо скрываемым авторским презрением к своей собственной отчизне и именно потому столь уж беззастенчиво многое привирающая ради одного только красного словца.
Нет уж это вовсе не так.
И главное сколь же невзрачно вышеописанное положение вещей и в самом так деле тогда существовало практически повсеместно и, по сути, воспринималось как нечто житейски привычное и вполне вот обыденное.
Никому, разумеется, явно не стоит бесцельно идеализировать ту старую Россию. Исторические корни большевизма находились в ней-то самой.
Потому что и при том самом «светлом лике» царизма народ во времена бескормицы нередко морили голодом в самом массовом порядке, единовременно с голодом вовсе бестрепетно вывозя за границу зерно, которое без всякого сомнения могло бы на деле спасти многие человеческие жизни.

280
А при тех самых вполне законных преемниках былого царизма — большевиках — точно вот не возникло какое-то считай уж особое, принципиально новое зло.
Скорее, старое зло более чем весьма значительно обострилось, приобретя при этом иную, куда более уродливую и тяжелую внешнюю оболочку.
Причем прежнее зло, при всей своей более чем очевидной негативности, подчас все-таки сохраняло хотя бы некоторую долю подлинной совести.
И потому судьба нищего крестьянства тех господ все же где-то в самой глубине души хоть в какой-то мере действительно волновала.
А вот новые хозяева жизни и смерти порой едва ли не с дикой досадой же отмечали, что необъятный лес вполне способен и без их помощи прокормить некоторых сельских людей — особенно в теплое летнее время.
Причем была ли та старая жизнь тяжелой и во многом безыдейной? Безусловно так оно и есть.
Но разве одни лишь ослепительно светлые идеи сами так по себе и вправду способны дать разум и ту самую верную хозяйскую хватку?
Увы, вовсе ведь более чем однозначно же нет.
Потому как на деле они прежде так всего до чего еще нередко порождают тех самых сытых дармоедов, которые день за днем с пафосом изрекают всякие пустопорожние речи, обладая хорошо поставленным голосом и стальными нервами.
Однако какого-либо житейского ума, необходимого для вполне разумного планирования и трезвого распорядка безупречно праведных начальственных действий, эти люди зачастую не имеют так именно вовсе.
Причем да уж, конечно, и при той старой царской власти существовали гуляки, которые подчистую совсем до конца пропивали все то, что их ближними и дальними предками было некогда доселе долгими годами столь старательно нажито.
Однако сам по себе переход денежных средств из беспутных рук в более путные никак не является делом хоть сколько-то «пожароопасным».
А потому, если тот самый герой рассказа Куприна Гуга Веселов (так и называется это произведение) в конце концов лишился всего своего состояния, то само имущество, им безрассудно промотанное, от этого нисколько не пострадало — а может быть, даже в чем-то и выиграло.
И вот он яркий отрывок из этого произведения Александра Куприна:
«Встречался я с ним, правда, очень редко, еще в то время, когда он проедал и пропивал несколько наследств: дядино, мамино, папино, тетино, двоюродных бабушек — наследств в виде каменных домов с суточными номерами, трактиров, торговых бань, даже чуть ли не публичных заведений. Много рассказывали в городе, а иногда и в печати, об его диковинных, чисто по-русски несуразных кутежах, в которых смешивались остроумие с жестокостью, грязь с изысканностью, издевательство с трогательными порывами».

А впрочем, все это к делу относится разве что косвенно.
Питейные заведения во всем этом мире неизменно полны всякого рода беспечными гуляками, которые постепенно теряют там не только свое человеческое достоинство, но и все имеющееся у них состояние.
Однако для остального общества в целом это вовсе не является той самой более чем всеобъемлющей и вполне настоящей бедой.

281
А между тем то, что действительно же угрожает всякой вроде бы вполне устойчивой государственности скорой и лютой гибелью в любой стране мира, — это прежде всего абсолютное безверие население ни в что святое, а также коррупция и своеволие, возникающие там, где центральная власть утрачивает надлежащий и четкий контроль над своими многочисленными наместниками на местах.
При подобном положении дел любые лица, облеченные властью и полномочиями — как бы они себя ни называли, — неизбежно превращаются в маленьких царьков.
И тогда именно от их благоволения начинает зависеть всякое хоть сколько-нибудь успешное устройство общественного быта, который при любой власти остается по сути своей почти одинаковым.
При этом всем гражданам — от мала до велика — следовало бы помнить одну ту весьма простую вещь.

На дворе ныне эпоха расторопных и услужливых холуев, которые униженно, словно с протянутой рукой, будут неизменно вымаливать у начальства право хоть что-нибудь сделать самостоятельно.
А на дверях этого самого начальства по-прежнему незримо высвечивается надпись: «Без вызова не входить».
Причем подобное начальство нередко бывает не только своевольным, но и воинственно безграмотным.
Его почти вовсе так не заботит мрачное и тяжелое настоящее.
Перед его мутным взором постоянно мелькает разве что лишь некое пресловутое «светлое завтра».
И будет ли это завтра коммунистическим или капиталистическим — зависит, как правило, лишь от направления политического ветра и очередного выверта нынешней конъюнктуры.
Да и вообще люди, властвующие над обществом, обычно крутят именно то кино, которое было им строжайше рекомендовано к его обязательному просмотру.
Предназначено же оно всегда для безликих масс простого народа.
Демагогия красного демона большевизма была не только всесильной и всеобъемлющей — она была еще и чрезвычайно изощренной.
Единственно верный путь, как утверждалось, всегда существует только один.
И даже коли сегодня более чем наглядно изменились сами планы строительства иного грядущего, то сама система при этом остается полностью прежней.
Между тем строить то, что предписывает коллектив, чаще всего означает строить все то же бесправное рабство.
Потому что чувство внутренней свободы от простой перемены экономических доктрин почти ни у кого явно так никак уж не прибавляется.
Другое дело, что у многих людей подчас так вовсе не бывает никакого выбора.
Коли имеется весьма четкое распоряжение вышестоящих инстанций, то именно этот путь и объявляется единственно правильным — тем самым «верно выверенным» курсом в светлые дни более чем наилучшего грядущего.
При этом простым людям бесконечно вдалбливают в головы все те же самые штампы, которые именно в данный момент объявлены не просто модными, а единственно правильными.
Да и вообще в России испокон веков царствует одна и та же держава с ног до головы скованная цепями напрасных надежд — и все это происходит на фоне крайне суровых и тяжелых будней родной земли.
И потому едва ли, что здесь вообще могло обойтись без того сколь еще своеобразного мученического венца, который неизменно уж выпадает на долю всякого человека, оказавшегося перед лицом власти.
Причем перед своим начальством он почти всегда оказывается явно ни в чем неправ — что бы он только ни делал.
Само же начальство, напротив, всегда и во всем считает себя вполне безупречно правым.
Более того — воздев руки к небесам, оно нередко объявляет себя единственно так ответственным за все происходящее.
И именно потому оно до чего нередко начинает ощущать себя чем-то сродни земному наместнику Всевышнего — обладающим правом беспощадно карать всякого, кто хотя бы на мгновение осмелится проявить даже и самую малую непокорность.

282
Причем само — это явление, разумеется, вовсе не было чем-либо экстраординарно новым: революция разве что только довольно-таки всерьез обострила те довольно давние социальные противоречия, которые существовали сколь задолго так до нее.
И заодно именно она до чего во многом и поспособствовала всему тому, что лица новоявленных слуг народа сделались еще уж разве что поболее непроницаемыми и постными.

Но ведь можно было никак так не создавать для всего того столь гиблую и на редкость благодатную почву.
Великие классики мировой литературы, несомненно, могли бы куда только внимательнее заняться текущими проблемами своей родной земли.
К тому же им совсем так не следовало, словно кислотой, выжигать сам дух всякой общественной и личной праздности.
Да и то самое извечное угнетение никак так не стоило столь еще неистово и безудержно поносить впрямь на чем свет стоит.
Ведь главные общественные язвы заключались совсем в иных, куда поболее болезненных явлениях — тех, которые, между прочим, до самого конца вовсе-то никак не изжиты и поныне.
И это именно беспардонное воровство и коррупция, достигшие поистине невиданных