О книгоедстве

масштабов, и послужили первопричиной многих российских бед.
Но точно так вовсе не само по себе существование на ее земле некоторого числа праздных людей, которые при всем желании никогда не смогли бы — даже вот обладая самым так отменным аппетитом — съесть больше одного обеда или, на худой конец, особенно плотного ужина.

283
И главное все тут дело было явно не в тех до чего только пресловутых бездельниках.
Гораздо вернее будет сказать, что вполне настоящая беда заключалась именно в тех считай так попросту же окончательно зажравшихся чиновниках.
Для подавляющего большинства из них никак не составляло никакой проблемы держать у себя в тайниках столько золотых украшений, что хватило бы украсить добрую сотню рук, — и все им было мало, мало и мало.

А между тем данная безмерная алчность, эта сытая и сладострастная неразборчивость в средствах обогащения со стороны людей, готовых присвоить все, до чего будут только способны дотянуться их волосатые лапы, почти не тревожила ни Чехова, ни Льва Толстого, ни даже Достоевского.
Их сердцу и разуму было куда так явно поближе сколь бесконечно же играть со всеми теми изумительно нежными идеалами, уверяя себя, что заблудшие человеческие души как-нибудь сами собой, едва ли не на ощупь, рано или поздно все-таки выберутся к свету.
И это как раз-таки именно в этаком розовом тумане ослепительных надежд на некое более светлое будущее и тонет всякое вполне трезвое и благопристойное начало.
В особенности же неизбежно нечто подобное происходит как раз тогда, когда разрозненные мысли из плохо продуманной теории внезапно превращаются в прямое руководство к практическому действию.
А между тем в условиях той еще самой невзрачно-обыденной практики общественной жизни действовать следовало бы совсем так явно иначе.

284
Люди живут по тем до чего еще безумно древним законам социума, которые сложились вовсе так никак не сегодня.
И всяческие слишком резвые попытки их сходу так разом изменить чаще ведут не к свету, а, напротив, к еще только большей тьме и к более глубокому социальному неравенству.
Антон Чехов, без сомнения, был гениальным писателем, однако его социальные взгляды нередко граничили с самой поразительной наивностью.
Безделье, конечно, и впрямь вот является очень даже серьезным пороком.
Да только вытравливать его следовало бы вовсе не каленым железом революционных переворотов, а разве что куда только поболее разумным способом, а именно вполне должным воспитанием нового поколения, то есть детей.
Причем та самая нарочито безнравственная праздность действительно вызывает желание как можно скорее и до чего бесповоротно ее более чем сходу изгнать из всей же общественной жизни.
И уж, все то на редкость редкостное убожество и ханжество ленивых господ весьма так нередко заслоняет собой лучи восходящего солнца деятельного и воинственного человеколюбия.
Да и сама затхлость старого жития-бытия порою попросту так никак не дает человеку свободно дышать воздухом настоящей свободы.
И потому, как это нетрудно понять, все эти тяжелые вериги проклятого прошлого Чехов, по-видимому, всерьез надеялся вытеснить светом тех езен на редкость проникновенно благих идей.
Однако вот несколько позже другой великий лекарь человеческих душ — доктор Булгаков — чаще всего стремился не столько разрушать старое, сколько сеять в народе семена разума, чувственности, мечтательности, одухотворенности и подлинной человечности.

285
И здесь явно следует прямо и вполне ответственно отметить одну весьма важную вещь.
Между Чеховым и Булгаковым действительно существует более чем уж на редкость существенная разница.
С одной стороны, оба они самые так принципиальные российские писатели-идеалисты, и в этом смысле между ними немало общего.
Однако в их сколь несоизмеримо прекрасном творчестве этот возвышенный идеализм весьма явственно проявлялся в совершенно разных плоскостях.
Идеалист Чехов сколь еще нередко говорит от имени до чего определенного же круга людей, выражая их настроение и их надежды, вполне справедливо рассчитывая на то, что они несомненно сумеют вполне по достоинству оценить его талант, а потому и превознесут его литературное мастерство на самые те еще высокие высоты.
И действительно, восхищенная публика и впрямь вознесла его творчество почти до самых небес, вполне отдавая должное тому, как тонко и точно он сумел полностью выразить их самые сокровенные ожидания и мысли.
Булгаков-идеалист, напротив, проводил свою линию совсем так на редкость иначе.
Он писал свои книги в эпоху, когда каждый честный писатель был вынужден жить в самой постоянной тревоге — с мыслью о том, что за весь его никак уж не пролетарский творческий подход его в любую минуту могут сходу отправить на Соловки, а то и вовсе применить к нему высшую меру так называемой «социальной защиты».
Но он вполне сумел преодолеть этот страх.
Преодолеть ту унизительную дрожь за собственную судьбу, которая легко могла бы заставить любого спиться или замолчать, а то еще и стать рупором вполне ныне нужных мнений.
Но Михаил Булгаков писал как раз именно то, что он действительно думал о своей весьма тоскливой и мрачной эпохе.

При этом также следует отметить: Михаил Булгаков вовсе никак не рассчитывал на какие-то прижизненные лавры.
Максимум, на что он мог надеяться, — это хоть как-то вот избежать тех самых до чего наихудших преследований со стороны одной из самых жестоких властей во всей новейшей истории.
И в действительности его спасло лишь одно обстоятельство — почти иррациональная любовь бездарного вождя к его великому литературному таланту.

286
И здесь вновь как-никак следует весьма последовательно так сказать все о том же самом.
Идеалист Чехов — по крайней мере в последние годы своей жизни — нередко жаждет крайне жесткого принуждения.
В его представлении некая сила вполне так должна была более чем безоговорочно довлеть над теми людьми, которые живут недостойно и неправедно.

Булгаков-идеалист, напротив, этого вовсе не требует.
Он разве что по полному праву возмущается совсем неправедным существованием довольно многих социальных явлений, однако при этом никогда не глумится над чьей-либо личной трагедией или гибелью.
А вот «наш добрый Чехов» однажды прямо и без всяких оговорок явно подчеркивает в конце одного своего весьма коротенького повествования до чего страстное желание героя покончить с собой — повеситься на первом же уличном фонаре.
Так это происходит в рассказе «В Москве».
А это, разумеется, совершенно так разные вещи.
Кроме того, самое явное различие между ними заключается еще и в том, что Булгаков вовсе никак не видит весь наш мир исключительно черно-белым.
А подобный идеализм, без сомнения, куда полезнее для всеобщего дела добра.
В то самое время как слишком так безапелляционные воззрения Чехова порой напоминают скорее вопли шамана, который бьет в бубен, надеясь тем отогнать злых духов.
Но именно таким более чем отчаянным стенанием он, в конце концов, разве что лишь и накликает их самое чудовищное всевластие.
И до чего во многом это произошло именно из-за его на редкость страстного желания раз и навсегда полностью уничтожить всякое же разгильдяйство.
И это потому только главным боевым девизом нового строя как раз и становится бойкое слово «дисциплина».
Однако для настоящего процветания куда более важным словом могла бы стать совсем иная сила, а именно искренняя и глубоко прочувствованная сознательность.
Но она вполне может возникнуть лишь там, где сами «отцы государства» подают обществу явный пример самого уважительного и бережного отношения и к человеку, и к природе.
Причем такими людьми могут быть только те, у кого ум и образованность соединяются с совестливостью и острым, как клинок, чувством долга.
И именно такие люди первыми же и сгорели в огненном пламени большевистского переворота.
Ну а чисто потому затем впоследствии они вот и оказались в самом очевидном и трагическом дефиците.

287
Поздние произведения Чехова стали именно тем ядом, что и впрямь-таки сколь еще незаметно оказался подмешанным в вино весьма однобоко образованного российского общества.
И вовсе не будет до чего еще большим же преувеличением разом сказать: генерал Антон Деникин, отдавая «Московскую директиву», действовал — пусть и неосознанно — под влиянием именно этакого сколь явного литературного наваждения.
То есть все это было как есть именно следствием весьма ведь продолжительного воздействия на мозг довольно многих людей тех эмоциональных позывов, что вольно или даже невольно звучали в пьесах великого писателя. 
В чеховских пьесах настойчиво звучит одна и та же мысль: надобно как можно так сильнее оторваться от нынешнего настоящего, отвергнуть его как нечто ныне вовсе исчерпанное и устремиться к некоему высшему, почти так призрачному будущему.
Тот же импульс слышен и здесь и заключался он в стремлении любой ценой вырваться из глубин извечно прозябающей провинции в Москву, как будто именно там сосредоточено исполнение всех тех или иных чьих-то до чего еще только весьма благостных ожиданий.
Деникин этого, разумеется, точно вот никак не осознавал.
Но этого между тем вовсе так совсем и не требуется: подобные идеи действуют не как доводы, а как внушение откуда-то издали.
Да и вообще белое командование явно оказалось захвачено бездумной эйфорией.
Победа уже фактически представлялась им считай вот попросту неизбежной — почти осязаемой так и висящей в воздухе.

Но за этой уверенностью не стояло ничего вполне вот до конца конкретного.
И это само по себе было же весьма опасной формой отрыва от всей той более чем весьма конкретной реальности.
И в этом точно нет совсем так ничего исключительно случайного.
Поскольку тут вот как есть была самая так более чем совсем незатейливая закономерность. 
Вера в «высшее» и «прекрасное» до чего давно ведь стала самой непременной привычкой русской интеллигенции.
И уж нечто подобное вполне там и сям действовало именно, как туман: скрывала действительность и подменяла ее до чего и впрямь самой блаженной литературной иллюзией.

288
Шаг за шагом скользящий в небытие Чехов — медленный, тихий, почти растворяющийся — оказал влияние куда ведь поболее разрушительное, чем об этом вообще ныне принято думать.
И это его влияние было крайне так безнадежно же во многом разлагающим.
Оно сколь еще вдоволь разжигало пламень и без того лютых страстей.
Ослабляло волю к сопротивлению уничтожения самих основ всякой же цивилизованности.

Причем его крайне наивные современники — публика, интеллигенция, театральный зритель — впитывали не столько идеи, сколько настроение: мягкое отрешение от действительности и лютый пламень революционных страстей.
Театр тогда не шептал — он во все силу легких отчаянно же кричал.
Не было тогда ни микрофонов, ни каких-либо вообще акустических ухищрений.
И главное все те грозные слова о светлом будущем произносились именно в самый полный от отчаянной жажды перемен сорванный голос.
Однако весь этот бешенный крик никак еще не будил в массах весь тот революционный дух.
Он их разве что до чего