О книгоедстве

перворазрядно уводил куда-то далеко в сторону.
И именно во внутрь радужного пузыря сколь невообразимо праздных мечтаний.
А как раз потому людские массы всею душою явно сосредоточились
на истовом ожидании некоего «будущего», которое якобы само ведь должно было все на этом свете весьма славно же более чем вполне успешно так раз и навсегда разрешить.
Да и кроме того всяким отпетым либералам всех цветом и оттенков явно запала в души словно заноза мысль об весьма должном принуждении к труду всех тех кто от него вот доселе столь еще беспрестанно отлынивал.
Ну а к чему это все привело вполне так на деле более чем общеизвестно.
Революционная эпоха никак не возникла весьма так до чего только совсем уж внезапно.
Ее подготовили — и прежде всего духовно — сами те еще носители высокой культуры.
И то в том числе и сколь бестрепетно в себе содержало до чего слащаво приторное смирение пред хамством серой толпы.
А точно также вот и сколь брезгливое отвращение ко всему тому откровенно «старому» и вовсе безыдейному.
А точно также там вполне присутствовала и та самая до чего только общая неспособность к жесткому противодействию стихийному натиску всякого вот беспардонно лютого невежества.
Да и вообще там, где требовалось весьма строгое и суровое решение более чем непозволительно всегда медлили.
Да и вообще там, где требовалась несокрушимая воля до чего еще многие только вот и ограничивались пространными пустые рассуждениями.
И речь тут идет не только о самой революции, но и о времени, которое ей некогда вот явно так еще предшествовало.
В революцию эти качества лишь значительно поболее обнажились и еще раз за разом явно усилились.
Достаточно так открыть воспоминания барона Врангеля.
Причем они дают никак не оценку — а самое прямое свидетельство.
Барон Врангель в его «Записках» вспоминает:
«На заседание Краевой Рады прибыл, кроме генерала Покровского и полковника Шкуро, целый ряд офицеров из армии.
Несмотря на присутствие в Екатеринодаре ставки как прибывшие, так и проживающие в тылу офицеры вели себя непозволительно распущенно, пьянствовали, безобразничали и сорили деньгами.
Особенно непозволительно вел себя полковник Шкуро.
Он привел с собой в Екатеринодар дивизион своих партизан, носивший наименование "волчий".
В волчьих папахах, с волчьими хвостами на бунчуках, партизаны полковника Шкуро представляли собою не воинскую часть, а типичную вольницу Стеньки Разина.
Сплошь и рядом ночью после попойки партизан Шкуро со своими "волками" несся по улицам города, с песнями, гиком и выстрелами.
Возвращаясь как-то вечером в гостиницу, на Красной улице увидел толпу народа.
Из открытых окон особняка лился свет, на тротуаре под окнами играли трубачи и плясали казаки.
Поодаль стояли, держа коней в поводу, несколько "волков". На мой вопрос, что это значит, я получил ответ, что "гуляет" полковник Шкуро.
В войсковой гостинице, где мы стояли, сплошь и рядом происходил самый бесшабашный разгул. Часов в 11 – 12 вечера являлась ватага подвыпивших офицеров, в общий зал вводились песенники местного гвардейского дивизиона и на глазах публики шел кутеж.
Во главе стола сидели обыкновенно генерал Покровский, полковник Шкуро, другие старшие офицеры.
Одна из таких попоек под председательством генерала Покровского закончилась трагично.
Офицер-конвоец застрелил офицера Татарского дивизиона.
Все эти безобразия производились на глазах штаба главнокомандующего, о них знал весь город и в то же время ничего не делалось, чтобы прекратить этот разврат.

И далее:
«Казавшийся твердым и непреклонным, генерал Деникин в отношении подчиненных ему старших начальников оказывался необъяснимо мягким.
Сам настоящий солдат, строгий к себе, жизнью своей дававший пример невзыскательности, он как будто не решался требовать этого от своих подчиненных.
Смотрел сквозь пальцы на происходивший в самом Екатеринодаре безобразный разгул генералов Шкуро, Покровского и других.
Главнокомандующему не могли быть неизвестны самоуправные действия, бесшабашный разгул и бешеное бросание денег этими генералами.
Однако, на все это генерал Деникин смотрел как будто безучастно».

289
А между тем всякие подобные выходки более чем неизбежно разрушали любые вполне уж добропорядочные отношения белой армии со всем местным населением.
Даже там, где люди были вполне так изначально лояльны или запуганы, — быстро возникало дикое раздражение и явное отчуждение.
Но главное — разложение шло в том числе и изнутри.
Склоки, пьяные выходки, показная вседозволенность — все это не просто портило дисциплину.
Это явно так подтачивало саму основу Белой армии.

И особую роль тут играли именно те самые шальные деньги.
Их тратили легко, и сколь так отчаянно весьма же демонстративно.
Но деньги ведь никогда и ни на кого не падают с воздуха.
За ними всегда стоит чье-то принуждение, чья-то разоренная жизнь, а нередко и лютая смерть всех тех, кто их копил для себя и лично своего удовольствия.
И потому этот дикий разгул неизбежно вел к озлоблению — как внутри армии, так и вокруг нее.
Причем у Колчака ситуация была еще явно так намного потяжелее.
И вовсе так не случайно именно его фронт и рухнул тогда первым.
А впрочем его власть изначально носила искусственный характер — во многом будучи навязана чисто откуда-то извне.
Сам он держался как носитель «высших принципов», но на практике действовал чересчур грубо и прямолинейно.
В его поведении сочетались имперская самоуверенность и жесткость, почти не знавшая никакой должной меры.
Он как будто бы видел себя римским правителем: подавить мятеж — значит начисто залить его кровью врагов империи.
Но в условиях столь откровенно распадающейся на куски страны это уже не было силой.
Это было разве что только сущим ускорением той еще грядущей катастрофы.

290
Причем все его сколь еще отчаянно доблестные подчиненные были с ним явно так полностью вот заодно.
Иначе и быть оно никак не могло: сама их цель до чего незаметно превращала в норму то, что еще вчера казалось совсем же немыслимым зверством.
Ну а отныне годились абсолютно любые должные средства.
То есть вполне дозволялось буквально все, что угодно если речь шла о самом скорейшем воплощении всего того кем-то задуманного в столь безупречно реальную жизнь.
Причем все это должно было прийти совсем не иначе, а именно во имя света и добра, правда каждая из сторон вполне резонно понимала эти чисто так удивительно же умозрительные понятия разве что как есть во всем чисто по своему.
И это крайне же подвешенное состояние очень даже точно выражено у Булгакова в его «Белой гвардии»:
«Вернулся старший Турбин в родной город после первого удара, потрясшего горы над Днепром.
Ну, думается, вот перестанет, начнется та жизнь, о которой пишется в шоколадных книгах, но она не только не начинается, а кругом становится все страшнее и страшнее».

И главное именно в этом и заключалась вся суть тогда вот ярко происходящего.
Зло уж точно ведь никогда не возникает совсем ниоткуда.
Оно не выскакивает вдруг, в том самом до конца так готовом виде, перед глазами всего честного народа.
Оно до поры до времени достаточно долго вызревает.
Сколь медленно и нарочито всею силой ума точит и точит свои и без того острые зубы.
То есть до чего еще исподволь со всей тщательностью подготавливает почву для всех своих только грядущих свершений.
И ведь главное задолго еще до всякой революционной катастрофы все это весьма смутно так ощущалось в русской литературе.
Недаром Грибоедов в «Горе от ума» восклицал:
«Когда избавит нас творец
От шляпок их! чепцов! и шпилек! и булавок!
И книжных и бисквитных лавок!..»

291
И вот почему же это нечто подобное столь откровенно претило литературному герою Грибоедова?
А уж не потому ли, что во всем том вышеперечисленном еще изначально таилось нечто чересчур расхолаживающее и злое — нечто, что без конца и края отдаляло жизнь высшего света от той безумно огромной, суровой и подлинной России?
Целые поколения выросли на пряничных сказках о сладкой жизни, столь откровенно заслонявших собою весь тот дикий мрак народного невежества.
А между тем именно в этаком невежестве и скрывалась почва для самых страшных человеческих явлений.
То есть как раз из-за всей той духовной зашоренности русской интеллигенции те, кто должны были направлять народ, сами вот оказались чересчур слабыми, бесхребетными, а нередко и вовсе так совершенно беспомощными.
А потому страну затем полностью же захлестнула волна ожесточенного хамства и тупого невежества.
Люди, в один миг поднявшиеся с самого дна общественной жизни разом вот, повели войну против собственного народа.
И уже почти не имело никакого значения, на чьей это стороне они до чего еще бойко стояли.
Сторону можно было при случае и переменить, коли верная поддержка той прежней явно так ныне переставала вести к твердой победе.
Ведь как есть вот только многим важно было одно: примкнуть к торжествующей силе, а не остаться в лагере побежденных.
Однако даже и среди людей верных данному слову и морально никак так не гибких до чего зачастую бытовало та самая более чем безнадежная отчужденность. 

292
И не в том ли вот явно и состояла беда всей русской интеллигенции, что она так и не сумела хоть сколько-то приблизиться к своему собственному народу?
Причем для этого прежде всего следовало бы несколько меньше чураться его грубого невежества и чрезвычайной простоты.

И вот даже и на фронтах Первой мировой войны, где солдаты и офицеры явно сходились вполне  вплотную, между ними все равно зияла точно та глубокая пропасть.
И с одной стороны тут стояла весьма утонченная европейская культура офицерства, с другой — внешне грубая и почти беспросветная народная масса, вовсе так ни с какого бока не включенная в эту культуру.
И вот чего обо всем этом сколь еще выразительно пишет генерал Краснов в книге «От Двуглавого Орла к красному знамени».
Он в этой своей книге весьма уж ностальгически вспоминает, как это благородные господа офицеры некогда устраивали для солдат вечера чтения.
Но именно в этом и заключалось то самое сколь еще явное недоразумение.
Такие попытки были не живым сближением, а всего лишь следствием блаженно-надуманных европейских представлений о том, как это вообще надлежит «просвещать» народ.

293
И ведь нечто подобное собственно и стало только лишь тем еще чисто черновым предвестием идеологического подчинения масс, которое некогда позднее разом так развернулось уже в куда и впрямь поболее жесткой и последовательной форме.
А между тем по-настоящему необходимо было совсем так иное: устраивать вечера грамотности и затем непременно на добровольной основе, — раздавать книги тем, кто сам захотел читать, и хотя бы исподволь приучать людей к мысли, что знание нужно не только господам, но и народу.

Но именно этим господам офицерам заниматься было явно так совсем никак не с руки.
Да и сама мысль о том, чтобы отдавать свои книги в мозолистые руки черни, вполне вероятно, показалась бы им затеей почти же нелепой.
Читать сказки детям это нормально взрослым же нужен сытый быт и жена