О книгоедстве

под боком от всего остального невежественный люд только лишь клонит в сон.
Да и вообще именно так бездонная пропасть между верхами и низами лишь еще больше разве что расширялась.
Ну а потому и разница между вполне ясным пониманием всех целей войны, и ее государственного значения, и почти полным обо всем том явном неведении со стороны народной массы, при подобном раскладе становилась весьма и весьма до чего еще явно так намного острее.
И прежде всего потому, что в эти темные, невежественные умы невозможно было вложить даже и самую простую мысль о большом государстве, его интересах и его судьбе без хотя бы самого поверхностного образования.

294
Новая Великая война с самого начала явно так оказалась внутренне чужда основной среде русских обывателей.
К тому же народ прекрасно помнил позор русско-японской войны.
Это был позор не только государственный, но и чисто психологический.
Темная народная масса судила обо всем сколь так достаточно просто: есть необъятная Россия — и есть крошечная Япония.
Уже одного этого сравнения ей никак не казалось хоть сколько-то маловато.
Для иного понимания в ее сознании почти вовсе так не оставалось хоть сколько-то места.
И вот она теперь та новая война.
И все та же главная беда: царская власть.

Царю, может быть, и нужна была война.
А народу нужен был один только мир.
Доколе же, думал русский обыватель, гнить нам в окопах, пока за спиной сидит горе-император и под самым беспрекословным влиянием своей жены-немки более чем самоуверенно шлет войска в огонь — и на самую верную погибель?

295
Причем надо бы помнить и о другом: человек, идущий в бой, и без того находится на самом верхнем пределе всех своих чувств и ума.
Его нервы до чего отчаянно напряжены до самой последней же степени.
И если в такую минуту кто-то начинает нашептывать ему под руку сладкие, жалостливые, разлагающие речи, они более чем неизбежно найдут должный отклик в самой глубине его души.
Тем более что почва для этого была подготовлена задолго заранее.

Еще за целое поколение до войны творческая интеллигенция успела заронить в русского человека зерно довольно же тяжкого сомнения.
И вот теперь, на фоне всеобщей беды, этому сомнению и пришло время прорасти — почти в каждой душе, оказавшейся в самом так пекле войны.
И все тут дело было не только в одном же желании Германии любой ценой вывести Россию из войны.
Ленин свободно проехал через территорию воюющей с Россией Германии в запломбированном вагоне и провез с собою 11 миллионов немецких марок — и нечто подобное стало возможным разве что потому, что подобный исход был крайне выгоден не одной только Германии, но и более широкому кругу сил тогдашней культурной Европы.
Да и эти миллионы были, по всей на то видимости, лишь малой частью куда более обширного потока средств, источник которого находился именно так за океаном.

296
США вовсе никак не пожелали видеть на другом континенте империю, способную со временем стать вполне так во всем полностью сопоставимой со всем ее размахом и силой.
Европа же слишком хорошо помнила, какой неукротимый напор скрыт в русском народе.
Она не раз убеждалась в этом на войне и потому боялась не одной той российской военной мощи, но и самой так сказать возможности ее нового исторического подъема.

Да, Россию нередко удавалось до чего еще запросто обмануть, использовать, а затем чисто дипломатическим путем оставить полностью в проигрыше.
Да только к началу XX века даже и простой солдат стал понимать то главное: его слишком часто посылают на верную погибель ради чьих-то чужих весьма прагматичных расчетов и самых верных вот чьих-то корыстных выгод.
А это означало, что прежний порядок вещей уже никак не мог продолжаться попросту так бесконечно.
Европейские правители не могли того не видеть: больше уж никак не удастся с той же легкостью бросать русские армии на заклание ради спасения неких чужих столиц и вовсе так совсем чужого политического равновесия.
Стало быть, и сама ценность России как послушного орудия для них неизбежно при этом явно снижалась.
Причем именно отсюда сама собой вытекала другая логика: Россию куда выгоднее было не усиливать, а дробить, ослаблять, превращать в отчаянно широкое пространство сущей зависимости и полного так последующего подчинения.
И вот революция для этого подходила почти вот полностью идеально.
Она вполне могла разложить страну изнутри и сделать при этом именно то, чего внешним нажимом добиться было бы куда так во всем невероятно труднее.
Правда с первого раза данный замысел никак не дал самого же настоящего результата.
Но западные политики действительно умеют весьма долго и упорно ждать.
А потому и последовала новая попытка — уже в несколько так ином историческом виде.
И все же даже и после этого Россия могла бы еще стать совсем иной страной — сильной и свободной, — если бы ее вновь и вновь не отбрасывали назад, к старым формам зависимости, насилия и внутреннего рабства.

297
Если бы не все это, Россия вполне еще могла бы пойти совсем иным путем — медленной, но верной дорогой внутреннего роста.
Она выросла бы великую силой не только пространств, но и зрелого разума.
И это как раз тогда она вполне могла бы двигать колесо истории строго вперед, а не служить чьим-то до чего еще отъявленно корыстолюбивым чужим расчетам.
Но Европе Россия нужна была совсем уж вовсе в ином качестве.
Не как самостоятельный центр силы, а как огромный резервуар людей, которых можно было смело бросать в огонь общеевропейских войн.
Да только вот пока на русском троне сидел самодержец, подобный порядок вполне уж еще сохранялся.
Россия по старой своей привычке весьма неизменно выступала донором солдатской крови — наивным, жертвенным, как правило почти безвозмездным.

Да только в тот самый момент, когда стало полностью ясно, что эта старая роль ныне подходит к концу, Россия и впрямь-таки начала кое-кому казаться вовсе же лишней на политической карте мира.
Сильная и самостоятельная держава, которую уже нельзя было использовать по-прежнему, вызывала не доверие, а дикий страх.
Ее куда выгоднее было не укреплять, а ослаблять, дробить, до чего интенсивно вталкивать во всякие внутренние распри, а следовательно, что есть силы ее возвращать к состоянию самой так беспомощной разобщенности.
А отсюда и вытекала более чем строгая логика: Россию следовало расчленить на более мелкие и безопасные части, лишить ее возможности вполне еще на деле затем очнуться как единой исторической силе.
Но Запад явно опасался не только старой монархии.
Его весьма и весьма тревожила и та самая другая возможность, а именно что на смену дома Романовых придет не либеральная, не декоративная, а куда поболее жесткая и реакционная власть — власть нового типа, уже не связанная вековой династической вялостью.
Такая власть могла бы сделать до чего только твердой основой своей политики никак не покорность внешнему равновесию, а резкое расширение русского влияния в мире.
И именно это грозило бы Европе самыми настоящими политическими потрясениями.
Ведь в авторитарной стране демократия укореняется мучительно трудно, а рушится порой в один только час.
В итоге Европа и получила бы у своих границ не того во всех тех крючкотворных делах политических никак непрактичного же соседа, а нечто куда более страшное и непредсказуемое мощную силу, уже совсем вот отныне никак не желала бы жить по всем тем доселе существовавшим прежним правилам.
И то был тот вполне прагматичный подход никогда не допускавших никаких сентиментов в области внешних сношений.
Поскольку в этой области они всегда вот руководствовались одним лишь и только трезвым и холодным расчетом.
Ну а дореволюционная Россия всегда так при этом более чем трепетно относилась ко всем союзническим договорам, а потому и служила верой и правдой всем тем только вот хотел использовать ее ратную доблесть в сугубо своих более чем единоличных интересах.

298
И к чему же в конечном счете вполне так еще привела данного рода роковая наивность?
Почему люди, стоявшие у власти, так упорно не желали видеть до чего еще бесчестную механику европейской политики?
Вполне вероятно, дело тут было не в одной той только лишь самой так действительно большой русской доверчивости.
Свою довольно роковую роль тут сыграли и весьма устойчивые штампы русского мышления.

Слишком вот легко было, записав самих себя в варвары, сколь еще близоруко увидеть в западных европейцах носителей света, порядка и нравственной чистоты.
Но подобного рода самоумаление всегда ведь более чем крайне опасно.
Государственные деятели, которые перестают трезво смотреть на мир, будут жить не реальностью мира сего, а всякими до чего только весьма отвлеченными моральными иллюзиями.
То есть коли тот или иной правитель явно так перекладывает на Бога свои собственные, сугубо земные обязанности, его страна рано или поздно окажется в сущих тенетах власти наиболее черной мглы за всю историю человечества.
И названия у нее могут быть самыми разными, но суть будет одна: ибо отказ от твердой политической воли всегда сколь еще дорого же обойдется всякому руководителю того или иного государства.
Раз уж это именно так внутреннее успокоение и самодовольное умиротворение — один из самых страшных пороков всякого государственного деятеля.
В таком состоянии он перестает чувствовать бешеный ритм нового времени.
А между тем в начале XX века этот ритм резко ускорился, и царскому правительству следовало поспешно и трезво подстраиваться под эти сколь серьезно же изменившиеся исторические условия.
Но дом Романовых слишком так прочно застрял во всех тех еще своих замшело  старых формах исключительно так консервативного мышления.
Раз уж он вполне продолжал мыслить категориями почти так ушедшего мира, тогда как новый век требовал совсем иных реакций, иной воли и иной политической техники.
Одной из важнейших предпосылок этого бессилия как раз и стала самая явная одержимость думающей части нации идеями наивного псевдохристианского мессианства.
И именно эти идеи во многом и были подняты на щит Львом Толстым.
За ними стояло все то же стремление заменить твердую историческую волю нравственным проповедничеством — а вместе с тем сохранить в XX столетии те душевные и культурные жесты, которые были уместны скорее в эпоху рыцарства, чем в век столь суровый же век мировых катастроф.

299
И главное тут явно заключалось именно в том, что самые ведь разные течения русской общественной жизни сходились лишь в том собственно одном: все они, так или иначе, выражали вовсе так невообразимое ныне презрение ко всей существовавшей в их дореволюционное время действительности.
И их при этом также вот раздражали самые разные стороны западного мира.
Одних — его мнимая неподвижность, сытость и праздность.
Других — холод, помпезность и высокомерная внешняя форма общения с теми кто был явно не из их числа.

Но при всем этом их до чего явное отрицание западных ценностей совсем так никогда не было полным.
Почти все течения русской мысли продолжали заимствовать западные идеи, принципы и схемы, нередко при этом их еще и утрируя до самой же