О книгоедстве

крайности.
Русские интеллектуалы шли вперед, столь откровенно толкая перед собою целый воз амбиций, но слишком часто вовсе ведь ничего при этом не делали для живого и практического блага собственного отечества.
Вместо этого они вели бесконечные разговоры о далеких, отвлеченных и безликих доктринах, почти ничем и никак не связанных со всякой реальной общественной жизнью.
Причем делалось это со всей той весьма характерной русской прямолинейностью.
Одни с яростной решимостью отвергали все то былое и старое.
Другие с той же горячностью готовы были объявить старину высшей святыней и всячески вот хранить ее как зеницу ока.
Но в обоих случаях за этим нередко стояла никак не духовная глубина, а одна лишь только очередная форма до чего сурового нигилистического отрицания.
В одном случае яростно отрицалось нынешнее настоящее во имя размалеванного аляповатыми красками совсем так иного грядущего.
В другом — все то новое неистово отвергалось во имя мертвого прошлого.
И все же то были люди никак не низкого пошиба.
Многие из них были благородны, умны, бескорыстны, свободны от всякой мелкой стяжательности.
Они точно вот никак не гребли только под себя.
Они действительно всею душой хотели счастья обществу — просто понимали его каждый по-своему, а еще и слишком так отвлеченно и слишком уж затейливо книжно.
А впрочем основная беда заключалась именно так совсем ведь в другом: их мысль почти всегда была устремлена куда-то в дальнюю даль.
Настоящую, сегодняшнюю жизнь они видели крайне так отчаянно плохо.
Им и вправду на деле казалось, что старую тьму можно будет до чего еще быстро вытеснить чем-то новым, светлым и праздничным.
Но живая реальность всегда восстает супротив двухмерной литературной схемы.
Тем более если та схема построена на одних только красивых, лакированных и прекраснодушных книжных доктринах.

300
В той, навсегда ныне ушедшей России бессодержательные ужимки западной философской логики слишком так часто принимались за самый явный вот признак более чем доподлинного общеевропейского глубокомыслия.
И коли фальшивое словоблудие начинало ходить за чистую монету, то никак неудивительно, что его усваивали как нечто вполне же естественное.

Для многих тогда вообще не существовало ничего, кроме четко и ясно черного и белого.
То есть именно этот инфантилизм общественного сознания и создавал довольно опасную смесь: старое, обветшалое язычество переодевалось в новые идейные одежды и при этом еще и сопровождалось до чего только праздным самовосхищением.
Людям явно тогда казалось, будто они уж достигли каких-то высот мысли и духа.
Но на деле все это было лишь слабым покровом, плохо скрывавшим совсем так на деле иное.
А скрывалось за ним прежде всего самовлюбленное желание вечно пребывать на гребне возвышенного чувства — вдали от мелких дрязг, от общественной неустроенности, от грубого и крайне тяжелого быта.
Иными словами, значительная часть русской интеллектуальной элиты хотела не столько вот понимать жизнь, сколько весьма эстетически всячески возвышаться над нею.
И эти ее свойства, в сущности, были давно так общеизвестны.

301
Именно поэтому все сказанное выше и помогает понять тот сколь резкий же поворот, который западная дипломатия более чем явно осуществила накануне рокового 1917 года.
И как уж это тут не крути, а все должные меры к тому, чтобы Россия никак затем не вошла в круг полноправных победителей, были продуманы задолго так заранее и весьма тщательно.

Для держав Антанты одной лишь победы над Германией было никак еще вовсе так недостаточно.
Раз их заставляла вполне призадуматься и та другая сторона вопроса, а именно каковой это будет еще цена сколь так безупречного же триумфа русского оружия?
Ведь чего — это вообще уж только затем могло последовать дальше?
Сильная Россия после войны вполне еще могла оказаться соседом не только неудобным, но и крайне во многом опасным.
И потому западным союзникам трудно было придумать чего-либо более выгодное, нежели чем сколь еще доблестное сокрушение императора Вильгельма именно так русскими штыками.
Ну а собственные армии им при всем том вполне еще следовало беречь от всякого так чрезмерного истребления.
Ну а как оно и само собою разом понятно плодами чужих воинских достижений они более чем весьма праведно намеривались воспользоваться разве что уж только лишь сугубо единолично.
А нечто подобное и объясняет тот еще сколь так крутой дипломатический вираж, который Запад более чем откровенно же совершил перед тем самым 1917 годом.
Антанте ведь более чем полноценно нужна была вовсе не просто победа над Германией, а триумф безо всякого политического усиления роли России во всех тех до чего суверенных европейских делах и не только европейских.
Ну а следовательно Россию вполне так следовало как можно поболее обескровить войной, ну а затем и вывести ее из игры вполне верно воспользовавшись всеми теми ее чисто внутренними распрями и противоречиями.
То есть всеми плодами славной победы они вот явно по-братски  собирались воспользоваться разве что только совсем так единолично. 

302
Но для успеха всего этого замысла прежде всего следовало нейтрализовать Россию — главную добытчицу общей победы, а именно как есть еще следовало низвести ее до положения страны предельно же зависимой и ослабленной.
И ведь именно ради этого и были вскоре приведены в действие все те до чего еще необходимые разрушительные механизмы.

Ну а прежде всего был полностью низведен до положения частного лица тот вот самый «царь-узурпатор», которого к тому времени столь еще яростно ненавидела весьма значительная часть общества.
А вместе с его падением само собой сходу рушилась и вся прежняя система каких-либо вообще обязательств.
Старые договоры можно было уже не считать чем-либо хоть сколько-то незыблемым и священным.
А следовательно они уж далее переставали столь откровенно висеть тяжелым грузом на чьей-либо хищнически половозрелой совести.
А потому вот, Германию теперь уж можно будет всласть добивать с куда только большим спокойствием: плоды общей победы уже никак не обязаны были достаться в том числе и России.
Но правда в начале 1917 в России была еще некоторая нужда.
Ну так февральская революция еще не совсем охладила пыл российского войска.
А потому война еще несколько месяцев как-то все-таки продолжалась, пусть и достаточно вяло.   
И ясное дело, что для ее чисто временного продолжения у ее «верных союзников» по Антанте в Петрограде, несомненно, имелись и связи, и рычаги вполне должного давления.
Они умели должным образом воздействовать на власть Керенского.
Причем та совсем уж именно так временная власть слишком так много без умолку говорила и при этом мало чего на деле вообще в большом историческом смысле значила.
И на таком фоне вовсе никак не кажется хоть какой-либо вообще случайностью как есть еще собственно то, что Ильич столь вот беспрепятственно сошел с поезда, а затем смог, взобравшись на броневик, открыто заговорить о том грядущем же отчаянно кровавом мятеже.

303
Причем надо бы тут прямо сказать и нечто другое: сама как она есть политическая звезда Ленина взошла явно так вовсе не в пустоте, а в до чего жестких условиях той самой международной обстановки, которая была выгодна прежде всего Соединенным Штатам.
Предприимчивые американцы, трезво подсчитав выгоду, поспешили очистить поле от тех сил, которые уже выполнили для них всю ту самую так тяжелую и грязную работу.
Это ведь было делом тех других тяжко воевать, м истекать при этом кровью, расшатывая весь тот от века существовавший старый порядок.
Американцы же оставили лично себе занятие более чем явно сулившее ту самую наибольшую и крайне вожделенную ими прибыль.

А впрочем именно в этом и состоял их более чем неизменный принцип: вмешиваться в европейскую бойню не ради самой бойни, а ради права в нужный момент снять сливки с чужого до чего кровавого истощения.
России же при таком раскладе как есть вот заранее отводилась роль стороны, которой почти ничего не должно было вообще так достаться.
Союзникам и в голову не приходило, что и Россия вправе рассчитывать на свою честно заработанную ей долю.
Хотя вот она между тем к тому времени не только заслужила ее, но и буквально же выстрадала.
Да только кому это за океаном до того тогда вообще было дело?
У тамошних сытых господ было желание отхватить свой кусок при дележе, и они никак не желали остаться же с носом.

304
Убрав Россию с поля боя, ей уж можно было при этом не оставить за все ее великие ратные труды вовсе так как есть считай ведь ничего.
А кроме того после окончания Первой мировой ее территория не только не расширилась, но и на западных рубежах даже еще и весьма заметно сократилась.

И можно ли сказать, что все это стало следствием разве что лишь одних только внутренних бесчинств?
Чисто отчасти может и да.
Да только кем и с какой это именно целью данные безумно разрушительные процессы были столь умело подогреты откуда-то извне?
А впрочем и Германии после тяжелейшего окончания Первой мировой войны тоже явно пришлось до чего еще дорого так заплатить.
Ее ведь затем поразила сколь так жестокая ничем неприкрытая нищета.
Правда в ее случае дело было уже никак не в той разрухе, что совсем так разъела Россию чисто так изнутри.
У Германии никто уж никак не отнимал насильственно ни государственный разум, ни историческую волю.
Стало быть, там  более чем безоговорочно действовали некие иные, сугубо внешние причины.

305
И вот будь Россия к тому времени вполне так сохранена во всей своей прежней силе, она, несомненно, подняла бы голос в яростную защиту Германии — и этот голос трудно было бы тогда не услышать.
И у нее были бы все основания прийти в самое сущее негодование.

И это именно Россия вполне могла бы более чем деятельно позаботиться как раз ведь о том, чтобы те самые чрезмерно прожорливые аппетиты победителей и впрямь оказались хоть сколько-нибудь на деле еще действительно ограничены.
Следует уж прямо сказать: союзники по Антанте в своем усердии по части репараций слишком так совсем далеко зашли.
И потому у немецкого обывателя было вот более чем предостаточно веских причин накопить лютое зло на весь этот свет.

306
Германию тогда оставили в такой безысходной нищете, что при подобных бедствиях на редкость озлобился бы почти так любой народ.
Тем более — немецкий, вовсе так никак не привыкший при случае суп из лебеды варить.
Ну а при таком раскладе и святые превратились бы в конечном итоге в демонов, а особенно учитывая всю силу нынешней машины пропаганды начисто вычищающей мозг от всяческих вообще ему еще изначально свойственных сомнений.

С Россией же, погрязшей в революционном хаосе, союзные державы отныне могли и вовсе так совсем не считаться.
И именно об этом до чего только прямо пишет Марк Алданов в книге «Самоубийство»:
«Изредка у наиболее известных русских дипломатов союзники, без большого интереса, еще о чем-то вежливо осведомлялись.
Но, видимо, были очень довольны, что Россия к переговорам не привлечена, что она больше никому не нужна, что ей ничего не нужно отдавать из плодов победы, –