О книгоедстве

котором жили эти проникновенно-светлые души, во многом остался явственно прежним и после Октября.
То есть коли перемены вообще и произошли, то прежде так всего в том одном:
вместо разброда мнений суровые размышления теперь начали отныне более чем строго выстраивать под одну же линеечку.
То есть это ранее до большевистского переворота, сразу так вслед за появлением говорливой и бурлящей Думы, острые мысли летели в противников, словно камни.
И это именно об этом весьма выразительно пишет генерал Краснов в книге «От Двуглавого Орла к красному знамени»:
«Дума подтачивает государство, Дума развращает народ.
Своею критикою, основательною или неосновательною, это все равно, Дума внушает народу недоверие и презрение к министрам.
Дума выносит язвы наружу и показывает все темные стороны правительства и Царя народу.
Дума стала между Царем и народом.
Она закрывает глаза на все то хорошее, что делает Царь, и подчеркивает одно худое.
Саша, ты бываешь у
Государя, ты говоришь с ним просто, – скажи ему, что так быть не может. Надо Думу сделать ответственной, надо привлечь ее к управлению, а не к критике, не суживать, но расширять надо ее полномочия.
Нужно все свалить на Думу, а самому остаться только Царем».

322
Да только вот то, что предлагал генерал Краснов, было уже слишком так совсем запоздалой мерой и потому не могло спасти тогдашнее, до самой крайности шаткое положение вещей.
В тот момент требовалось нечто вовсе иное: твердой рукой ввести должность, по реальной силе равную царской, и наделить ее носителя всею полнотой верховных полномочий, оставив самодержцу лишь символические и церемониальные функции.

И вот при таком исходе Россия, возможно, избежала бы того рода катастрофы, которая вскоре разыгралась в другой, не менее чувствительной к крушению верховной власти стране — в Германии.
Сам механизм этого распада с поразительной точностью передал Булгаков в «Белой гвардии».
Его описание здесь не только художественно сильно, но и исторически поразительно верно:
«Следующее событие было тесно связано с этим и вытекло из него, как следствие из причины. Весь мир, ошеломленный и потрясенный, узнал, что тот человек, имя которого и штопорные усы, как шестидюймовые гвозди, были известны всему миру и который был-то уж наверняка сплошь металлический, без малейших признаков дерева, он был повержен. Повержен в прах – он перестал быть императором. Затем темный ужас прошел ветром по всем головам в Городе: видели, сами видели, как линяли немецкие лейтенанты и как ворс их серо-небесных мундиров превращался в подозрительную вытертую рогожку. И это происходило тут же, на глазах, в течение часов, в течение немногих часов линяли глаза, и в лейтенантских моноклевых окнах потухал живой свет, и из широких стеклянных дисков начинала глядеть дырявая реденькая нищета».

323
А между тем в той еще прежней России никогда не существовало подлинного культа сверхчеловека.
Здесь было иное — коленопреклоненное почтение к тому, кто по самому своему положению должен был олицетворять собою все отечество.
И на это место действительно можно было сравнительно быстро выдвинуть любую абсолютно новую фигуру.

А затем — через печать, слово, государственную символику и общее внушение — навязать народу искреннюю любовь к этому самому “наилучшему из людей”.
Ибо главное заключалось никак не в том, кто именно занимает это место, а в самом наличии такой важной и статной фигуры.
То есть важнее всего было, чтобы она вообще вот существовала и чтобы в ней видели высшее человеческое достоинство.
Однако и здесь речь шла вовсе не о сверхчеловеке.
В России от верховного лица ждали не титанической силы и не горделивого превосходства, как это бывало у немцев, а иного: чтобы он был вселюбящим, всепонимающим и великомудрым.

324
Да вот у белых, к великому сожалению, мы вынуждены еще раз повториться никак и не нашлось той по-настоящему выдающейся фигуры, способной стать новым великодержавным вождем.
И именно поэтому историческое место, которое в иной ситуации мог бы занять кто-то из белых, оказалось в конечном счете занято Лениным, а не Колчаком и не Деникиным.
Но дело было не только в личных качествах этих людей.
Сказывался и сам тот довольно старый русский служилый тип: воспитанный в подчинении, он слишком редко оказывался способен к верховной, самостоятельной политической воле.
Такие люди хорошо действовали в пределах уже существующей вертикали, но в большой политике эпохи распада почти неизбежно терялись.
Без высшего разрешения они жить привыкли, а потому вот всегда предпочитали исполнять чьи-то чужие веские распоряжения.
И им было явно под силу брать на себя историческую тяжесть, раз они всегда ожидали на все четкого и ясного утверждения сверху.
Именно поэтому слова, которые Краснов пишет о Куропаткине, с известными оговорками подходят и ко многим другим представителям того же военного слоя, в том числе и к Деникину.
Ибо это был один и тот же психологический тип.
Далее цитата из все той же книги «От Двуглавого Орла к красному знамени»
«Всю свою жизнь Куропаткин провел на вторых ролях.
Он всегда был талантливым исполнителем чужих планов.
Слава Скобелева его покрывала.
Он служил, основываясь на мудром и никогда не знающем ошибки правиле: "чего изволите и что прикажете".
Он был Туркестанским генерал-губернатором, царьком в Средней Азии, но он прислушивался к тому, что ему приказывали Государь, министр внутренних дел и военный министр.
Он никогда не осмелился бы нарушить или изменить приказание.
Он видел часто неправильность того, что ему указывали, доказывал большими красноречивыми докладами, что надо делать и как, но исполнял беспрекословно то, что ему приказывали.
В этом была его сила и в этом была его слабость.
Он привык делать дела с разрешения и одобрения.
Став военным министром, он продолжал свою политику.
Он мог творить лишь тогда, когда на его докладе было собственною Его Величества рукою начертано: – согласен, утверждаю или быть по сему.
Без этой санкции он ни на что не решался.
Он был сыном скромного армейского капитана и мелким псковским помещиком. Рожденный ползать, он не мог летать.
Его ум, широкое образование, богатые знания, личная солдатская храбрость и честность разбивались о робость перед кем-то высшим, перед начальством.
Он не мог воспарить и презреть все и идти напролом.
Он был притом честолюбив и хватался за власть.
Он себя любил больше, нежели армию, и армию любил больше России.
Он стал главнокомандующим, но он не был им.
Полная мощь была не у него.
Он боялся адмирала Алексеева, ревновал к каждому генералу, которого выдвигала война, и продолжал держаться прежней политики, добиваться на все утверждения Государя».

И в этом самом до чего еще строгом смысле дело упиралось не только в генералов, но и в самого государя.
Николай II как правитель великой державы оказался слишком так слабым центром верховной воли.
В нем странным образом сочетались своеволие, безволие и глубокая набожность — качества, которые в частном человеке могут выглядеть достойно, но для верховной власти нередко оказываются сугубо губительными.
Правитель должен быть не только благочестив, но и деятелен.
Не только молиться о судьбе государства, но и властно держать ее в руках.
Именно этого в решающий момент России и не хватило.

325
И, разумеется, будь тот последний русский государь Николай II не слабым и довольно же легко ведомым человеком, а подлинным носителем исторической воли, он куда так яснее осознавал всю неприемлемость праздной околополитической говорильни.
Он также вот вполне должен был понимать и нечто другое: как только начнется расшатывание старого, веками отлаженного государственного механизма, страна неминуемо вступит на путь чрезвычайно опасного кровавого скольжения.

И надо бы сказать о том прямо: в русской истории благие начинания демократического характера слишком так часто заканчивались весьма вот трагически.
И если бы Николай II действительно обладал подлинной прозорливостью, он никак так не мог бы ни на единый миг забыть этакого горького исторического опыта.
А именно потому ему никак не следовало бы идти по пути столь еще поспешного созыва чрезмерно говорливой Думы, а уверенно и статно следовать дорогой самого так постепенного создания местных органов самоуправления.
И это именно снизу, а не сверху, и можно было бы со временем облагородить лицо власти в глазах народа.

326
Ну а вместе с тем явно ведь следовало всячески так сколь еще дельно направить всю ту кипучую энергию в сторону вполне плодотворной хозяйственной деятельности, а не той совсем же бесплодно широкой политической суеты.
Иначе говоря, стране нужно было дело, а не та еще до чего бесконечная говорильня.

Та первая Дума почти сплошь напоминала сборище болтунов в селе, охваченном сильнейшим пожаром: дома горят и горят, а люди все никак не могут промеж собою договориться, чего это именно надо бы тушить прежде всего и кому надлежит взять на себя руководство данным процессом.
И, что тут особенно важно, весьма похожая ситуация повторилась затем и в Белом движении.
И главная тут беда заключалась именно в той необычайно огромной силе народа — силе, которой было более чем для всего вполне предостаточно.
Но никак при этом вовсе так не хватало чего-то другого: простого житейского разума, вполне ведь способного вовремя сдержать горячность и тем спасти людей от великого горя.
И сам уж корень данной беды следует поискать не в каких-то “природных свойствах” народа, а прежде всего в почти полном отсутствии знаний среди широких масс.
А чисто поэтому никак не следует объяснять русскую тьму духу врожденной неполноценностью самого вот народа.
Ее первоисточник — не природа, а беспросветное невежество и бесправие и то и другое весьма вдоволь накопленное в течении долгих и мучительных веков.

327
А ведь самой так надежной первоосновой российского бескультурья была прежде всего сама власть, которой выгодно было держать народ в слепом невежестве.
Правящая каста слишком так хорошо понимала: чтобы надежно удерживать такой народ в повиновении, его вот беспрестанно нужно как можно плотнее прижимать к сырой земле.

А именно потому она столь усердно заботилась именно как раз об этом — снова и снова вдавливая его лик в сплошное бесправие, тьму и лютое унижение.
Однако всякий раз, когда народ хоть немного распрямлялся, в нем зарождалось чувство безмерной, ничем не сдержанной воли.
А такая воля, не просветленная знанием, слишком вот легко тянула массы к бессмысленному и беспощадному бунту — тому самому, о котором столь уж точно некогда сказал великий Пушкин.
И вся та лютая стихия мятежа в конечном счете лишь поболее обездоливала и обескровливала сам тот народ.
И как раз об этом очень даже выразительно пишет генерал Краснов в книге «Екатерина Великая»:
«Ты знаешь, слыхал, конечно, о созыве в 1767 году Комиссии о сочинении нового уложения…
Были собраны представители от дворян, горожан, государственных крестьян, депутаты от правительственных учреждений, казаки, пахотные солдаты, инородцы…
Пятьсот семьдесят четыре человека собралось в