О книгоедстве

Москве.
Какого тебе Земского собора еще надо!
Собрался подлинный российский парламент.
И что же?
О России они думали?
Нет!
О России она одна думала.
Там думали только о себе, свои интересы отстаивали, свои выгоды защищали. Дворянство требовало, чтобы только оно одно могло владеть крепостными людьми, требовало своего суда, своих опекунов, свою полицию, права на выкурку вина, на оптовую заграничную торговлю.
Оно соглашалось на отмену пытки, но только для себя…
Купцы тянули к себе.
Крестьянство…
– Ну что же крестьянство?..
Что же оно?
В этом-то весь смысл…
– Что говорить о нем!
Чай, и сам знаешь…
За границей очень много об этом писали.
Крестьянство ответило – Пугачевым…
Пугачев освободил крестьян, и они показали, на что способен народ без образования, но с волей.
Пугачев подарил народу – иначе он не мог поступить, как должна была бы поступить и Государыня, если бы сейчас вздумала бы освобождать крестьян, – подарил земли, воды, леса и луга безданно и беспошлинно.
Он призывал уничтожить все ненавистные заводы и истреблять дворян.
"Руби столбы – заборы повалятся", – писал он.
Столбы рушились на совесть.
Тысячи дворян, помещиков были повешены.
Пугачев приказывал:
"Кои дворяне в своих поместьях и вотчинах находятся, оных ловить, казнить и вешать, а по истреблении оных злодеев-дворян всякий может восчувствовать тишину и спокойную жизнь, кои до века продолжаться будут…" Вот что такое народная воля без просвещения!
И Государыня как еще это поняла!
На пугачевский бунт она ответила – Комиссией о народных училищах, главными народными училищами, специальными школами и прочая, и прочая.
Ты посмотри-ка теперь, сколько стало образованных и просвещенных людей в России, и теперь уже нет надобности, как тебя, посылать учиться за границу – свое имеем, и очень даже неплохое…
Вот с чего начала она – волю крестьянам!»

328
И отчего же вообще все это происходило именно так, а никак не иначе?
Почему это всякий раз, как только в русскую жизнь стремительно врывалось нечто новое, старое не перерабатывало его в себя, а слепо рушилось и загнивало у самых так его глубоких корней?
И вот на этот вопрос до чего еще точно отвечает Салтыков-Щедрин в «Истории одного города»:
«Развращение нравов дошло до того, что глуповцы посягнули проникнуть в тайну построения миров, и открыто рукоплескали учителю каллиграфии, который, выйдя из пределов своей специальности, проповедовал с кафедры, что мир не мог быть сотворен в шесть дней.
Убогие очень основательно рассчитали, что если это мнение утвердится, то вместе с тем разом рухнет все глуповское миросозерцание вообще.
Все части этого миросозерцания так крепко цеплялись друг за друга, что невозможно было потревожить одну, чтобы не разрушить всего остального».

И именно этим весьма разлагающим душу фактором впоследствии и стала полная утрата веры — в Бога, царя и отечество.
После этого большевистская агитация уже явно так падала на вполне готовую почву.
Они, с пошлой и лживой жестикуляцией, обращались к солдатам и так до чего давно, уставшим от войны, от вшей, от бессмысленного ожидания, и звали их к простому и грубому
выходу: обрезать ружья и идти домой — там, на месте, наводить свой порядок.
А те солдаты этого уж и сами давно хотели.

329
Царя уж не стало — и вера пошла на слом,
Под грохот железа, под дым, под окопный гром.
И сам государь постарался, чтоб враз рухнул весь его вековой трон:
Распутину уступив свою славную женушку стал он народу просто смешон.
А офицеры кричали: потерпим, Господь воздаст!
Да только солдату был ближе домашний пласт.
Что было до Бога солдатской больной душе,
Когда только хата и снилась в сыром блиндаже?

330
Лев Толстой тоже, по мере сил, более чем явственно разлагал русское общество тем еще ничем уж неуемным пацифистским прекраснодушием, своими хождениями в народ и всей той нравственной атмосферой, в которой живая действительность явно уступала место красивой моральной позе.
От всех тех словоохотливых исканий в умах остались прежде всего брожение, разброд и весьма смутное тяготение к чему-то вовсе несбыточному, но сколь так при этом небесно прекрасному.
А оно чересчур аморфно и восторженно чтобы быть вполне настоящим ориентиром в пыли и грязи нашего самого так на редкость обыкновенного житья-бытия.
И именно чтобы подобное нищее духом доброжелательство не увлекало общество в сторону до чего еще призрачных иллюзий, нужно было то одно: создать такие условия, при которых люди книжного ума увидели бы не только отблески века на бумаге, но и саму его подчас безмерно суровую реальность.
Но именно это для многих и было вовсе так неприемлемо.

Цветы ласковых иллюзий слишком легко греют горячее и любвеобильное сердце. А между тем именно они и создают именно ту удивительно же узкую и ложную действительность, которая на деле оказывается явно вот темнее всякой безлунной ночи.
Смотреть поверх книжной страницы, вдыхать реальные запахи жизни, видеть грязь, темноту и тяжесть народного быта нет на что-либо подобное у многих светлых умов попросту никак не хватало внутренней силы.
А чисто потому им и было явно так не до настоящего благоустройства всей общественной жизни.
Они сколь еще неизменно многое откладывали на потом — на то как оно есть чисто мифическое время, когда все в этом мире якобы сам так собою полностью  утрясется.
Но до чего сладко мечтать о светлом будущем — совсем не то же самое, что и вправду строить его своими собственными руками.
Да, многие вполне так искренне хотели, что есть силы приблизить самое наилучшее будущее.
Но слишком уж быстро они погружались в сущее прекраснодушие, а оно почти неизбежно затем и толкает к вздорному восхвалению аляповато абстрактных идеалов.
И тот изумительно же ярко сияющий абстрактный идеал, будучи весьма насильно приложен к суровой повседневности, до чего так запросто убивает в ней все то действительно доселе живое.
И главное на его месте весьма вот быстро возникает грубый трафарет, который потом и приходится вбивать в жизнь кровью, потом и грязью.
Любое общество людей никак уж не перестает быть иерархией только потому, что кто-то объявил каждого из его членов полностью равным другому.
Уравнивая искусственно весьма же различные слои населения можно будет сделать лишь еще тяжелее участь тех, кто стоит в самом низу, — именно на них и ляжет вся та куда только весьма возросшая тяжесть новой конструкции.
А чисто потому для настоящего приближения лучших времен следовало менять жизнь общества разве что изнутри, а не снаружи.
То есть вместо бесконечных разговоров о народном угнетении нужно было заняться расчисткой настоящего — той тяжелой и неблагодарной работой, без которой никакое будущее никак не становится хоть сколько-то человечнее.
Грязь, перемешанная с той вовсе так напрасной людской кровью, порождает не освобождение, а лишь новую, еще более суровую тиранию.
Именно густая книжная пыль и возродила старое зло, придав ему новое, еще куда поболее страшное обличье.
Праздные истины нагнетают тьму в непросвещенных душах и создают у невежд с отъявленно жестким характером иллюзию сущего всесилия.
Ну а тогда их единственной правдой становится грубая сила, и ее именем они разом так начинают крушить все, что выше уровня их собственного сознания.
А между тем вековая традиция куда сильнее всякой пламенной агитации. Человеческое сознание слишком инертно, чтобы перестроить его одним политическим переворотом.
Для этого нужны не лозунги и не смена строя, а исключительно долгие столетия весьма продуманного воспитания.
Причем почти всякая революция как раз потому и ведет не вперед, а назад — к откату в глубину старых времен.
Даже мумия вождя в этом смысле была не чем иным, как сколь непроглядно злодейским возвращением древнего языческого культа — только уже в его атеистическом и наиболее варварском виде.

331
А впрочем, и Брежнев был, в сущности, той же живой мумией, причем сколь задолго до своей довольно неестественной и запоздалой кончины.
И все же те, кто нисколько не лили по этому дряхлому партийному вождю хоть одну вполне искреннюю слезу, как есть еще нередко по-настоящему скорбели по супостату Сталину.
И ведь главное довольно-то многие представители русской интеллигенции уж вполне всерьез некогда упивались успехами государства в создании железного костяка индустрии и искренне верили, что их ведут к грядущему всеобщему счастью и благоденствию.
Причем происходило это именно потому, что люди, привыкшие видеть весь этот мир в сколь еще резко окрашенных тонах, часто оказывались явно неспособны
воспринимать сложную и тяжелую общественную жизнь в ее самом доподлинном виде.

332
К тому же существуют люди, до чего необычайно так тонко разбирающиеся во всех мелких коллизиях жизни, а точно также и в тех или иных движущих факторах человеческого характера.
И вот будучи великими писателями, плотью от плоти своего века и своей среды, они сколь метко передают все это нам в своих книгах.
А кроме того еще и делают они это с живой и трепетной силой, ну а мы затем притаив дыхание внемлем созданным их воображением картинам чисто же вымышленной жизни.
Да только душа литературного гения в целом устроена точно так же, как и душа всех прочих простых смертных.
И там, где писатель отходит от жизненных наблюдений и начинает прямо излагать свои общественные взгляды, он до чего еще нередко обнаруживает полное неумение передать настоящую мудрость жизни.
Особенно это касается довольно многих писателей XIX века — той эпохи, когда мировая мысль все решительнее и решительнее отворачивалась от принципов того еще прежнего религиозного мироустройства видя во всех его постулатах одно только ныне совсем облупившееся мракобесие.
Однако ведь никак не могла она чисто так сразу заменить ту навязшую в зубах былую теологию чем-либо столь же прочным, разумным и внутренне вполне до конца устоявшимся.
А потому главным клеем, удерживающим общество, все чаще становилось государственное устроение — жесткое, единое, опирающееся на общую идею и на некие большие цели.
Но общие определения — это одно, а живая суть серых общественных процессов — совсем так вовсе другое.
В теории все может выглядеть совсем так гладко и стройно, но всякая серьезная перестройка общества сколь еще быстро срывает блестящую обертку со всяких тех изначально светлых планов.
Ну а чтобы внутреннее содержание вполне соответствовало красивой оболочке, надо было не крушить все старое, а терпеливо и осторожно его перестраивать, до чего осторожно выметая пыль минувших веков.
Потому что всякое созидание неизменно требует удивительно ясной мысли.
А бездумное разрушение старых оков кует лишь те новые — и на этот раз куда ведь и впрямь весьма так поболее крепкие.
Новая жизнь уж никак не построится на груде обломков той еще жизни навеки так будто бы отныне старой.
Эти обломки разве что только обескровливают общество, и без того ослабленное разрухой и нуждой, неизбежными спутниками всякой революции.
Причем это именно революция разом так делает книжные абстракции сколь еще грубой материальной реальностью.
И тогда они