О книгоедстве

явно становятся куда поважнее всяких здравых рассуждений о человеческом достатке, уюте и спокойствии.
А ведь именно в чем-то подобном и заключено самое доподлинное человеческое счастье.
Но серую толпу куда вот полегче будет опьянить рассказами о всяких чисто грядущих светлых благах.
И уж всегда не будет никакого недостатка в людях, готовых до чего искренне благословлять это аляповато-трафаретное будущее.
А между тем его в действительности и в чьих-то пряных мечтах вовсе вот никак явно не существует.
Но зато оно было манной небесной столь вот сытно кормившей серые первые лет 30-40 существования советской власти.
Да и вообще ожидание некоего светлого чуда стало самим символом всей той еще дореволюционной эпохи.
То есть вполне хватало тогда людей никак не молча ожидавших когда же это наступит царство светлой истины, а все тьма духа полностью так скукожиться и полностью исчезнет.   

333
И главное именно в этом и состояла одна из тех самых уж что ни на есть только вот основных бед всей той старой России.
Сладкие и праздные ожидания захватили ее образованный слой почти целиком.
Но особенно опасно было то, что литература не только отражала это состояние, а еще и всячески его более чем широко распространяла.
Люди большого художественного дара слишком так часто прививали читателю весьма упрощенный взгляд на жизнь — тем более убедительный, что он был облечен в весьма изящную и сильную форму.
Поздний Чехов сыграл во всем этом до чего своеобразную и совершенно так особую роль.
Его внутренняя весьма расхлябанная усталость, кислая отрешенность и медленное духовное угасание наложили очень даже резкой отпечаток на многие умы.

Целые поколения впитывали из его поздних вещей слабость, надлом и ту самую весьма откровенно же болезненную восторженность, которая так вот легко принимает суровое и тягостно унылое умиление за самую высшую мудрость.
И именно на такой никак не в меру сдобренной благородною кровью почве и возникло то государство, все глубже и глубже год за годом сколь безнадежно затем до чего планомерно проваливавшееся в сущую ирреальность и сон общественного разума.

334
И уж вся та нигилистическая серость эпохи в конце концов проникла и в самое сердце Антона Чехова.
Его личный недуг оказался удивительно созвучен недугу всей его страны.
Можно тут даже высказаться довольно-таки резче: чахотка Чехова стала крылатой метафорой и преддверьем общественной чахотки всей России.

Однако сама по себе наиболее критическая опасность заключалась явно так совсем не в самой литературе.
Литература ярко светит небесным светом в сколь же многие людские души.
Опасным было нечто вовсе другое: превращать ее из светильника в жаркую печь, у которой всякий праздный ум весьма беспрестанно только и греет душу выдавливая из духовной жизни самый смак.
Ну а вокруг пускай себе будет тьма и мрак, любая самая отъявленная несправедливость власти по отношению ко всему народу.
Главное оно чтобы никто не мешал всласть наслаждаться до чего только яркой духовной жизнью.
И именно так тот на редкость образованный слой все глубже и глубже вот уходил в самое так сладостно восторженное употребление тех еще чужих страстей, тогда как народ продолжал нести на себе всю чрезвычайную тяжесть советской действительности.
То есть пока интеллигенция грелась у жаркого камина литературы, народ мерз в реальной жизни оставшись совсем без всякой защиты.
Правда возражающие были оно их было слишком мало, а вот когда здорово тряхнули как следует и всю ту совершенно так лояльную к власти интеллигенцию вот тогда это конечно страшный 1937 год время жутких сталинских репрессий.

335
Ну а за те два предыдущих десятилетия все та же духовная благодать столь откровенно разливалась от дна до самого верха образованного общества в сочетании с тем самым весьма безоговорочным неприятием диких реалий отчаянно серой и ныне сколь еще радостно былой российской жизни.
И это как раз именно та суровая отчужденность от темного прошлого во многом и помешала подлинному единению народных масс и просвещенной интеллигенции в борьбе за настоящее, а не липовое светлое будущее.

Зато несколько позднее все это разноликое общество оказалось возможно скрепить уже насильно — кровавыми рукавицами сталинского террора.
Причем свою довольно немалую лепту в более чем длительное существование этой системы внесли и белые: их собственные жестокости, расправы и тыловое беззаконие тоже вот вполне расширили пределы допустимого насилия.
После почти мгновенного обрушения и без того довольно хрупких стропил самодержавия нравственные опоры страны более чем быстро дали страшный крен, и государственный быт оказался в руках сущей анархии.
Да только, как на это ни посмотри, а само же падение самодержавия было сколь еще явно подготовлено до чего ведь долгой подрывной работой.
Она шла и шла долгими десятилетиями и именно к 1917 году как раз и принесла весь свой отвратительно кровавый плод.
Причем предпосылки ко всему тому создавались не только вот изнутри, но и более чем явственно же снаружи.
И это вполне ведь понятное дело кому всего того важнее было как есть так медленно, но верно лишить Россию ее самостоятельной исторической воли и превратить ее в зависимую и ослабленную страну.
При этом и внутри самой России нашлось весьма вот немало людей, искренне принявших чужие намерения “облагородить” их крайне отсталую державу.
Правда побуждения их до чего нередко были удивительно чисты.
Но им явно не хватало главного — той искры трезвого разума, которая разом и превращает благие намерения в мудрые дела.
А как-то иначе оно и быть не могло: их представления о человеческом счастье были слишком весьма так оторваны от суровой и безликой повседневности той еще дореволюционной России.

336
Ну а уже потом, когда из пепла прежнего рабства будто бы и впрямь должно было сколь еще бестрепетно возникнуть то самое бесценное «царство грядущей свободы», явно предполагалось, что все беды сами собой вскоре уйдут в полное небытие.
Однако же при этом  произошло уж нечто так прямо обратное.

Эта свобода явно обернулась никак не освобождением, а неволей — еще худшей, чем многие из тех, что когда-либо прежде только ведь вообще еще знала планета Земля.
До чего бесчисленные человеческие судьбы были напрочь же перемолоты в мелкую и удушающую бюрократическую пыль.
И даже те, кого явно так миновал занесенный топор беспрестанных репрессий, уж далее никак не могли жить так, как доселе жили их предки.
Их неустанно окружал сущий мрак, сжимавший людские сердца, — мрак, в который были одеты серые будни страны, раз и навсегда победившей всяческий здравый смысл.
Однако при этом для многих все те уродства быта и духа, превратившие огромную страну в самое явное подобие наспех возрожденного в наши-то дни средневековья, казались лишь разве что самым чудовищным вырождением некогда явно так светлой идеи.
И им действительно представлялось, что грозовые тучи сталинской эпохи — это только нелепое следствие того, что благие замыслы попали совсем не в те до чего еще нечестивые руки.
Да только само дело тут было точно уж совсем никак не в руках.
Дело было в самой идее — во всей ее внутренней крайней противоестественности, в ее самом так глубоком противоречии всякой человеческой природе.
Чтобы вполне изменить общечеловеческие основания жизни, надо долго и трудно строить путь вверх, а не разрушать то, что уже было кем-то доселе вот создано кровью и потом целых же поколений.
Причем возможно, кому-то нечто подобное явно покажется чем-либо исключительно спорным.
И ведь главное, истина весьма вот нередко рождается именно в споре.
Но существуют и такие основы человеческого существования, такие аксиомы, которые попросту вот нельзя отменить, обойти или сбросить с пьедестала.
Именно на них держатся все те прочие факты нашей общественной жизни.

А следовательно люди, мыслящие слепо, и крайне однобоко, столь заливисто сыплющие просо до чего только грубой социальной демагогии, почти неизбежно оказываются никак так явно неправы.
Их “правда” слишком зыбка, слишком сказочна и слишком далека от всякой реальной жизни.
А те, кто до сих самых пор благоговейно внимает постулатам святого веромучения Карла Маркса, обычно ведь явно не хотят на деле понять самого как есть уж вовсе простого: в практической жизни никак невозможно будет достичь цели, заранее выдуманной в самом полном соответствии с некой весьма так до чего еще отвлеченной схемой.
Ну а в особенности коли она окажется совсем вот никак не соотнесенной со всякой на редкость же естественной человеческой природой.

337
Идти вперед и только вперед радостным строем — вовсе не всегда самое уж верное благо.
Скорее наоборот: именно так человек порой возвращается назад — к самым древним, полустадным формам существования.

Подлинный же верный путь лежит в совсем другой плоскости: в медленном и постепенном развитии каждой отдельной личности.
Только так человеческая психика со временем и может прийти к искренней любви, взаимному уважению и внутренней дисциплине.
Если же вести толпу одной только грубой силой, то очень даже скоро у большинства ее средних и безынициативных представителей пробудятся одни лишь до чего откровенно стадные инстинкты.
А от них нет и не будет совсем так никакого настоящего толка в смысле весьма последовательного созидания внутри душ человеческих настоящих образов высокой культуры и самых верных принципов высшей гуманности. 
Да и те сколь еще простые и весьма благородные общественные инстинкты вообще же вырастают не из принуждения, а прежде всего из подражания, из семьи, из воспитания, из самых простых и конкретных родительских начал.
И именно поэтому цивилизованные принципы становятся жизненной аксиомой не по приказу, а только в результате до чего долгого и медленного совершенствования самих вот условий общественной жизни.
А потому всегда глупа и опасна попытка добиться всего лучшего сразу — через беспощадное разрушение главных основ общественной нравственности.
Так строят не будущее, а дворцы из мокрого песка — красивые в мечте, но при этом вконец обреченные в суровой и слишком так многое напрочь испепеляющей действительности.
То есть алое солнце террора очень даже многое весьма же быстро превращает разом так в прах, и после разрушения старых замков угнетения остается одна лишь только выжженная пустыня.
Вот почему столь усердно распрямлять веками искривленный хребет народа следовало бы с самой величайшей же при всем том явной осторожностью.
Насильственно привитое прямохождение еще не делает человека разумным.
Оно лишь расширяет его возможности творить зло и будет это тем уж легче, чем старательнее это зло окажется прикрыто чудесными миражами светлых иллюзий.
В наш во многом агностический век именно такие иллюзии и были призваны заменить прежний фиговый лист внешней религиозности.
Старые фетиши увяли, но на их месте возникли новые — бесцветные, утилитарные, партийно-бюрократические.
И это бесцветное мышление постепенно породило человека, чьи “принципы” были спрятаны не в