пирамида и что это с ним только не сделаешь, а оно именно пирамидой так и останется…
И можно лишь разве что всецело ужесточить условия жизни тех, кто находится на самом низу и их страдания и впрямь просто неимоверны, раз вся сила тяжести всей конструкции приходится именно на их плечи.
И вот вместо того чтобы сколь откровенно разглагольствовать об сколь жутком угнетении всех тех злосчастных масс простого народа вполне возможно было подумать, как раз о том весьма конкретно неуютном настоящем в котором надо заниматься одной лишь только самой неспешной уборкой пыли…
Ну а затеянный кем-то капитальный ремонт всего и вся ту вековую пыль только лишь кверху вздымает…
И тот до чего дивный свет праздных истин разве что нагнетает чудовищную тьму внутри ни о чем несведущих душ, а также и создает иллюзию всесилия у невежд, обладающих тем чрезвычайно жестким и до самой невозможности властным характером.
Их истинно лучезарной правдой сколь безысходно затем разом становится именно та донельзя тупая сила, и они ее именем и крушат буквально-то все, что превыше нормы их вполне ведь скотского же сознания.
Ну а как раз, поэтому все то, что не плавает мелко в жирной грязи исключительно так ничтожного людского быта, с их точки зрения подлежит самому уж сколь незамедлительному уничтожению.
А между тем великая сила вековых традиций гораздо ведь сильнее всякой той отчаянно пламенной агитации.
Да и вообще так и захламив ею, людские мозги можно было добиться одного лишь отката назад, раз человеческое сознание очень даже инертно и его могут вполне полноценно перестроить на другой лад только одни лишь столетия весьма продуманного воспитания.
Да только вовсе вот никак не замена одного общественного строя неким другим значительно будто бы истинно наилучшим.
А заодно еще и тем фактически единственным вариантом грядущего развития событий после почти любой революции может быть разве что сколь еще резкий откат далеко назад в самую бездну минувших времен.
Причем даже и мумия вождя – это то же более чем безусловное возрождение сколь древнего египетского культа в его до чего безотрадно атеистическом, наиболее варварском варианте безо всякого должного почтения к покойному.
Причем эта как раз та самая мумия и правила СССР в течение всех тех бесконечно долгих 74 лет.
331
Брежнев, к примеру, тоже был никак не иначе, а живой мумией, причем еще задолго до своей довольно-то никак неестественной «безвременной» кончины.
Причем те, кто точно уж сразу после его никак неестественной смерти нисколько так явно не плакали по этакому обезьяноподобному партийному бонзе, по тому еще кровавому супостату Сталину лили самые те еще откровенно так горькие слезы.
Причем до чего еще многие представители российской интеллигенции вполне всерьез так и упивались должными успехами своего государства в построении железного костяка индустрии, и уж они действительно более чем искренне верили, что их ведут в грядущие дни всеобщего счастья и благоденствия.
Ну а происходило все это так, разве что потому, что те, кто сколь определенно видели все и вся в розово-черных тонах, зачастую были вовсе никак неспособны воспринимать многие факторы крайне неприглядной и непростой общественной жизни, именно в том виде и качестве, в каковом, они вполне наглядно существуют на самом-то деле.
332
К тому же есть еще и люди, что сколь так умело и глубокомысленно разбираются в самых мелких коллизиях жизни, да и всяческих тех или иных людских характеров…
И вот, несомненно, будучи великими писателями (плоть от плоти своего века и среды) они все это сколь животворящим и трепетным образом собственно и передают всем нам на заметку в своих книгах, а мы затем с превеликим умилением всецело внемлем наглядно представленным нам ярким картинам всей той тщательно отшлифованной вымышленной жизни.
Однако в целом душа литературного гения в точности такая, как и у всех простых смертных и там, где он явно отходит от жизненных живописаний и планомерно переходит ко вполне наглядному изложению всех своих чисто обывательских позиций, он порою сразу расписывается в исключительно полнейшем неумении вполне полноценно передать всю мудрость жизни…
А в особенности все это весьма же конкретно касается писателей 19 века, то есть того самого времени, когда общемировая философия, несомненно, так разом ударилась в тот самый сплошной антагонизм по отношению ко всему тому прошлому религиозному засилью и «мракобесью».
Заменить его чем-либо вполне устоявшимся и, кстати, сколь последовательно и разумно полностью так заранее сформированным было бы никак уж вовсе считай, что и невозможно…
А как раз посему основным «клеем», связывающим общество, и стало то чрезвычайно так твердо стоящее на своих ногах государственное обустройство, явно имеющее довольно-то жестковатое, а главное именно что как есть на всех полностью же безвременно единое идеологическое обоснование, да и некие те сколь «всеобъемлющие» далекие цели…
Но есть те довольно общие определения, а есть самая конкретная суть отчаянно так серых жизненных процессов и если в общих определениях все гладко и четко, то колдобины любого общественно переустройства попросту никак не оставят от светлых планов совсем уж ничего кроме той еще на редкость блестящей обертки.
Ну а для того, чтобы внутреннее содержание вполне соответствовало тому, что нарисовано на той чисто внешней оболочке надо было не рушить старое и вконец кому-то обрыдшее, а всячески перестраивать его, старательно выметая пыль минувших веков.
Однако делать это надо бы сколь так весьма аккуратно и на редкость так более чем вполне осмотрительно.
Созидание оно требует исключительно же четкой осмысленности, а бездумное разрушение старых оков только лишь и кует оковы новые, и значительно на сей раз более крепкие.
Менять настоящие замки на замки воздушные лучше бы только в своем никак так до чего неуемном же воображении.
Ну а в реальных условиях общественной жизни гораздо же лучше будет вовсе ведь никогда не строить новую жизнь на одних тех разве что совсем разрозненных обломках жизни старой.
Обломки острыми краями разве что вконец обескровят общество и без того крайне ослабленное разрухой и нуждой, которые являют собой неотъемлемую часть всякой той действительно же случившейся где-либо во всем этом мире революции.
Ну а та без тени стеснения сходу так превращает чисто абстрактные книжные изыски в нечто вполне до конца полностью материальное.
Причем нечто подобное став во главе всего и вся разом уж становится важнее любых вполне здравых рассуждений о подлинном общечеловеческом достатке и уюте.
А ведь именно в этом и заключено то самое общечеловеческое счастье.
Да вот, однако, зачем это вообще, коли можно попросту сходу опьянить толпу грядущими (ясное дело) с неба упавшими светлыми благами…
Причем как раз во имя того дабы кто-либо и вправду же преуспел во всех подобного рода немыслимо блажных начинаниях, и было вполне разом уж предостаточно именно тех весьма слащаво-праздных мечтаний людей, что будут совершенно искренне и взахлеб всячески благословлять это самое нисколько несбыточное аляповато-трафаретное грядущее.
333
А между тем в той ныне как есть навеки былой дореволюционной России нечто подобное наиболее естественным образом весьма наглядно так разом вот, и проникло во все слои тогдашнего общества.
Хотя на деле ничего подобного тому могло бы уж вовсе совсем попросту и не случится кабы люди великого литературного дара не внесли бы чисто свою сколь посильную лепту весьма вот отяготив и без того существовавшие в те времена сущие противоречия.
И это как раз-таки им более чем откровенно уж было сколь на деле так свойственно до чего еще беззастенчиво навязывать все, то чересчур упрощенное мировоззрение до чего немыслимо бесчисленным своим читателям и почитателям.
К примеру, расхалаженность и «едкая кислость» характера медленно угасающего Чехова это и есть те вполне неотъемлемые свойства его души, что сколь непосредственно разом оставили тот весьма вот явный и неизгладимый отпечаток на сердце и разуме довольно многих, разве что лишь некогда затем только последующих поколений…
Фактически, им довелось сколь безвольно, впитать в себя, словно губка все то явное слабодушие и глубокомысленную восторженность, что были весьма стоически некогда проявлены Чеховым во всех тех до чего позднейших его «чахоточных» произведениях.
И это как раз на этой почве затем и возникла та сколь извечно кровохаркающая держава, снизу доверху переполненная сущей ирреальностью извечного сна всякого общественного разума.
334
И само собою весьма так разом ведь получилось, что это как раз вся та непримиримо воинственная серость, отчаянно бичевавшая буквально всю тогдашнюю окружающую действительность языком язвительно непримиримого нигилизма, и проникла, что называется в самое сердце великого российского прозаика на склоне еще молодых его в сущности лет.
А произошло это все разве что потому, что он весьма ведь безумно и яростно захотел, пожить, как можно подольше совсем так несмотря ни на что.
Ну а для всего того, как то ему некогда показалось, он и должен был сколь еще немыслимо же утроить усилия своих коллег врачей всей той до чего невообразимо доблестной ворожбой в том безумно радостном предчувствии ярчайше светлых грядущих времен.
И можно прямо как есть со всею безумно ярой горячностью до чего безапелляционно же сходу как на духу разом и выпалить.
Никак не иначе, а именно болезнь Чехова и стала затем болезнью всей той огромной страны!
Ибо тот самый туберкулез Чехова и стал общественной чахоткой буквально как-никак всей его необъятно широкой державы.
Да вот, однако, при всем том надо бы более чем сходу ведь разом непременно так более чем конкретно же уточнить, а именно что тот еще самый более чем непомерный и великий вред в себе несет никак не сама по себе художественная литература!
Нет, она-то при всех тех своих и впрямь непревзойденнейших человеческих недостатках (а в том числе и у самых даровитых ее авторов), все ж таки льет и льет весь тот свой невыразимо яркий солнечный свет в сущую темень всего этого нашего самого обыденного бытия.
Нет, уж главным образом все тут вездесуще плохое исключительно в том на редкость крайне восторженном ее восприятии, а это этаким уж путем и происходит то сколь еще безыскусное превращение светильника, в камин у которого никак не грех и погреться.
Ну а от подобного рода до чего легкомысленных настроений праздно мыслящих интеллектуалов и без того тяжкое бремя народа становиться сколь исключительно так именно ведь попросту вовсе же непосильным.
И нет в том ничего удивительного, что весь тот простой народ, как есть, на смерть вконец замерзает, пока интеллигенция, до чего доблестно кующая свои пламенные восторги на наковальне никак несбыточных грядущих времен, буквально-то ослепнув от сияния возвышенной литературы, сидит себе да привольно чужими страстями сколь глубокомысленно нежиться.
335
А искрометная благодать, так и разливающаяся
