О книгоедстве

совести, а в толстых папках с распоряжениями его начальства.
Такой серый душой чиновник равнодушно перелистывает листы чужих судеб, потому что людей перед собой он вообще уже точно не видит.
И потому любой подобный “витязь большевистского или арийского добра” вполне мог оставаться все тем же бесчувственным упырем — даже будучи с головы до ног погружен в самую светлую идеологическую фантазию.

338
И ведь именно такими, “просветленными идеями” серыми личностями и был тогда более чем вдоволь наполнен сам новый быт всей той революционной эпохи.
Причем одним из таких сколь еще весьма рьяных типов революционеров вполне так можно считать булгаковского Швондера.

И Булгаков, более чем вероятно, мог бы написать о подлинных оборотнях большевизма куда только до чего подробнее и беспощаднее.
Но тогда ему пришлось бы не жить в советской России, а спасаться за ее пределы — как спасались многие другие, уходя в эмиграцию.
И вот тогда он и оказался бы рядом с теми людьми, для которых Россия была кровной обителью, но никак не подлинной духовной родиной.
Их настоящей родиной всегда оставалась общеевропейская культура, а никак не та однотонно «серая российская действительность».
Набоков — характерный пример человека пошедшего по такому пути.
И это именно в эмиграции и самой постепенной же интеграции данного писателя в западное общество стиль Набокова стал вот совсем особенно замысловатым, изощренным, рассчитанным на восторженное восприятие культурной публики.
А вот между тем ранние его рассказы, написанные еще на русской земле, этой нарочитой усложненностью вовсе так никак пока не отмечены.

339
Владимир Набоков являлся большим писателем — но уйдя в эмиграцию он уже не был русским писателем в полном и вполне органичном смысле.
Его поздняя словесная изощренность все чаще производит впечатление красоты, выросшей не из своей родной почвы, а из звенящей в ушах пустоты нищего эмигрантского быта.
И такая пустота вполне умеет быть ослепительно декоративной, но внутренней полноты в ней все же вовсе так нет.
«Лолита», при всей ее мировой славе, не кажется автору произведением той самой душевной значительности, какую в нее обычно вот всячески вкладывают.
Купринская «Жанетта», написанная гораздо раньше и тоже в эмиграции, по-своему беднее внешне, но теплее и живее внутренне.
И это потому, что Куприн даже в эмиграции оставался русским писателем, тогда как Набоков все дальше уходил в общеевропейскую и англоязычную словесную стихию.
И для такого резкого перехода должны были существовать довольно глубокие внутренние предпосылки.
А впрочем и все те весьма аморфные его красивости были им просто-напросто высосаны из того самого указательного пальца, который он и впрямь до чего смело некогда ткнул в то самое для него вовсе вот совершенно чужое французское небо.
И при всей своей откровенной грубости данный тезис вполне так более чем естественен.
А впрочем и вообще родной язык оставляют ради успеха, как правило, не тогда, когда он составляет самую ткань твоей души, а как раз тогда, когда связь с ним уже никак не является весьма окончательной и полностью так роковой.

340
А между тем были и те другие — европейски образованные мечтатели, которые столь вот весьма откровенно напичкали доверчивый народ тусклыми идейками о том вот только грядущем братстве и всеобщем равенстве.
И Игорь Тальков, по-своему, осветил души этих людей более чем верно и праведно.
Но сермяжная правда очень даже быстро перестает быть самою собой, когда ее начинают кричать с пафосом, с намеком на расправу и с явным злорадством по поводу чужой значительно лучшей жизни.
Потому что ни Европа, ни Америка не пришли к своему нынешнему обустройству одним вот резким прыжком.

Их общественный быт менялся медленно — через долгую дисциплину, привычку к порядку, смягчение нравов и постепенное развитие взаимного уважения.
Такое никак нельзя добыть взрывом.
Взрыв приносит не братство, а идейную полужизнь, в которой все истинно живое постепенно уступает место аляповатой схеме.
По принципу мы ничего не решаем, но все решения правительства более чем единогласно же одобряем.

341
Однако и тот будто бы до чего благословенный Запад не стоит слишком уж не в меру идеализировать.
Он когда надо вполне умеет быть умеренным на словах и крайне беспощадно корыстным на деле.
Но грехи его правящих кругов все же не следует до того бездумно переносить на весь тот простой народ.
И ведь именно с этой западной стороны в Россию и вдувался тот совершенно чужой ветер, который весьма планомерно же раздувал все ее внутреннее широкое недовольство.
Революция в России слишком часто цвела и пахла сущей заграницей.

Однако тем наиболее решающим фактором было вовсе не это.
Куда страшнее оказалось то, с какой любовью и доверчивостью российская интеллигенция позаимствовала чужие идеи и как горячо она пыталась до  чего немедленно пересадить их на русскую почву.
То есть была она слишком опьянена до чего страстным желанием бунтарского обновления всего так разом и вся.
Но какой-либо вполне настоящей силы во всем этом почти так и не было — одна крикливо-обличительная страстность, быстро уходившая в пустую риторику.
А ведь новую правду в обществе создает не сварливое и яростное порицание прошлого, а вполне действенное восхождение над всеми его былыми недостатками.
Одно лишь растравляет души и рождает желание все разом весьма спешно сокрушить.
Разрушение же, даже самое громкое, не создает ничего, кроме пустоты — в том числе и пустоты нравственной.
Ярым насилием можно отбить удар, вполне всерьез угрожающий сегодняшнему дню.
Но светлый завтрашний день с его помощью построить будет никак нельзя.
Внешняя война и внутренний переворот никак не одно и то же.
Отражая то чисто внешнее вторжение, народ, несмотря на лютые свои страдания, явно же укрепляет самого так себя и всю свою строго иерархичную государственность.
Революционно разрушая свое собственное отечество откуда-то изнутри, он столь уж тщательно соскребает тот самый плодородный слой почвы, в который только и могли бы быть посеяны семена самого наилучшего грядущего.
А потому та революция и никак не вела народ куда-то ведь весьма так далеко вперед.
Она вела строго назад — в тьму, в откат, в дикость, показно прикрытую громкими и пустыми словами.
И система эта с самого еще начала своего существования до чего обильно питалась соками крайне наивных человеческих иллюзий.
Броские лозунги и вправду могут ослепить страстно жаждущую чуда невежественную толпу.
Но этот мир к лучшему воззваниями перестраивают только жаждущие власти дармоеды и демагоги, напрочь ослепленные собственными непомерными амбициями.

342
Да только кое-кто явно предпочитает всего этого вовсе-то никак не примечать, до чего еще благородно питаясь одними только книжными мыслями, весьма вяло же шевелящимися в глубинах сонного общественного сознания.
Однако вся та суровая печаль о крайне тяжкой участи народа — это еще совсем вот не то же самое, что более чем весьма вдумчивая работа со вполне так конкретными жизненными обстоятельствами.
А между тем вполне следовало бы выбрать реальную точку приложения сил и начать планомерно менять окружающую действительность, а не крушить все прошлое разом, чтобы только затем еще пытаться постепенно воссоздать жизнь заново.

Без полноценной опоры на прошлое можно построить лишь одно — половозрело тупую серость совершенно обезличенного настоящего, с его угловатой казенностью и чисто картинной солидарностью масс.
Такой мир легко обещает изобилие, но на деле оказывается пустым коробом: оболочка остается, а содержание исчезает.
Чтобы жизнь действительно стала лучше, нужно было не мечтать о счастливой судьбе народа, а вдумчиво переустраивать саму ту вот ныне существующую довольно грубую реальность.
А для того и будет необходимо без всякого страха и скорби лезть в самую отвратительную грязь мещанского и общественного быта.
Это, разумеется, никому не может доставить никакого удовольствия.
Но если говорить по существу, то приблизить лучшие дни способны только положительные общественные начинания — медленные, конкретные, требующие крайне неприятных соприкосновений с теменью, косностью и грязью.
Ничего лучшего не сойдет на нас с далеких и чистых небес.
Самое так важное — найти разумное приложение сил.
А этого можно добиться лишь тогда, когда эмоции и амбиции отставлены в сторону, а люди действуют согласованно, с холодной головой и именно ради всеобщего блага.
Именно так и следует понимать движение вперед: не как восторженный порыв, а как до чего еще тяжелое, грубоватое подталкивание плохо смазанного колеса духовного прогресса.
И нужно бы в особенности подчеркнуть: все сказанное выше — точно уж не призыв отложить книгу в сторону, то есть вообще напрочь же отказаться от всякого чтения художественной литературы.
Вовсе так совсем уж напротив.
Раз речь тут идет лишь о том, чтобы начать относиться к книге менее восторженно и более критически.
Литература никак не нуждается в золотых рамках вечной святости.
Умиление перед книгой — это лишь себялюбивая эмоция.
И лучшую жизнь создает вовсе не она, а должный и суровый труд светлого ума.
В деле самого так последовательного уничтожения всей вековой мглы духа главным должен быть именно рассудок.
Эмоциям же следует отвести совсем так исключительно другое место.
Потому как общее человеческое счастье можно построить лишь тогда, когда эмоциям отказано в доступе к рычагам, двигающим общество строго вперед.

343
Чего тут ни говори, а за те красные идеалы мы все заплатили слишком уж многими жизнями.
А человек — не спичка, чтобы сжигать его массами без всякого счета ради одного только гордого пламени мировой революции.

Совершенно бесславная вера в то, что революционный штык и вправду исцелит общество, была не лекарством, а чисто шаманским целительством.
Да, у самых его истоков действительно стояли люди горячие и вполне искренние верующие во всю эту революционную лабуду.
Но именно таким путем единственно верным путем и выстраиваются подобного рода системы: наверху рано или поздно непременно оказывается чрезвычайно хитрое ничтожество, возведенное в самобожество, а где-то внизу остаются серый быт, страх и самое бесконечное служение партийной воле.
Свет истин на самом дне общественного организма никак толком не светит, но он манит и зовет за собой куда-то в дальнюю даль. 
Да и вообще никакую до чего еще праведную сознательность никак нельзя будет вбить в массы более чем жестко извне.
Ее можно только вырастить в людях глубоко изнутри.
Снаружи же удастся добиться разве что лишь того одного — покорного тавтологического повторения всех тех чисто же официальных ценностей.
Ведь вся наша жизнь держится не на честном слове, а на деле.
И там, где пустое слово и впрямь становится главной мерой всему и вся ничего хорошего никогда вот уж точно вовсе не будет.
Самое крепкое государство весьма так вскоре более чем неизбежно придет в исключительно полный и окончательный упадок.
Для того чтобы действительно вырвать корни ныне существующего