О книгоедстве

общественного зла, нужно бы точно вот совсем никуда не спешить, а прежде всего долго и тяжко чего-либо вполне продуманно строить.
А на такую работу, быть может, не хватило бы даже и века вполне плодотворных и сколь еще отчаянно жизнеутверждающих усилий.

344
И главное тут как раз-таки в том, что вовсе никому совсем уж не надо ведь даже пытаться сколь спешно перегнать свое собственное время.
Историю никак так нельзя до чего мощно вытянуть за волосы в некое крайне далекое и светлое грядущее.

Да и само то как оно есть достаточно мудрое знание нужно совсем не ради его весьма вот безмерного накопления, а только лишь ради весьма постепенного и степенного улучшения нашей жизни и медленного очень даже продуманного исправления всех недостатков нашего нынешнего человеческого облика.
И именно поэтому людей и следует приобщать к культуре широко, но при этом без всякого засорения их голов до чего отвлеченной же пустой догматикой.
Новые общественные инстинкты не вводят суровым и безапелляционным  декретом.
Их чрезвычайно же медленно взращивают с детства — через воспитание, расширение кругозора, привычку к более высокой норме общественной морали.
И книга как более чем должный учебник здесь будет крайне важна.
Но она при этом никак так не заменяет всякого живого нравственного опыта.
То есть литература действительно может научить общему чувству добра и зла.
Однако вполне уж до чего еще конкретную нравственную форму человеку дают все-таки некие другие люди, живая среда и самая повседневная жизнь.
Причем книга — это не сама жизнь, а только лишь ее весьма бледный отпечаток.

345
Причем та самая, считай уж более чем всеобщая доступность книг для куда большего числа людей, чем это было во все те прежние времена рукописной культуры, принесла всему этому миру не только великое благо, но и весьма немало страданий.
Ибо почти у всякой вещи или идеи, вполне так воплотившейся в суровой человеческой действительности, совсем неизбежно вскоре обнаруживаются сразу две весьма противоположные стороны.
И одна из них нередко оказывается вполне так чересчур разрушительной.
Хотя, конечно, и полная равноценность этих сторон чаще всего бывает одной лишь разве что только вот сущей видимостью.
Но сам этот мир явно уж состоит из до чего и впрямь весьма сложных понятий слишком ведь вовсе необъятен и многолик, чтобы понимать его по той самой чисто школьной, черно-белой схеме.
А следовательно всякое упрощенное восприятие тех еще непомерно высоких идей в корне недопустимо.
При этом и самые вот искренние устремления к возвышенным идеалам явно не следует осуждать как нечто абсолютно никчемное и явно бесполезное.
Да и сами перемены к лучшему никому так вовсе вот совсем не вредят.
Но по своей главной сути они должны опираться на реальные условия века, а не на те сколь так еще отвлеченные идеалистические предпосылки, до чего только радостно берущие начало из сладких грез о тех никак еще не существующих временах всеобщего грядущего счастья.

346
А между тем куда поболее трезвое отношение к книгам и идеям, а не их восторженное и недальновидное обожествление, вполне могло хотя бы отчасти уберечь мир от исключительно так многих величайших трагедий XX века.
Причем опасность заключалась не в самой культуре, а в ее слащаво-идеологическом употреблении, при котором здравый гуманизм начинал казаться почти бессмысленным тем, у кого двухмерная схематичность вытесняла всю ту трехмерную сложность человеческого существования.

Именно такое мышление, выросшее на чрезмерном доверии к печатному слову и отвлеченной идее, и сделало возможным полнейшую обезличенность по отношению к целым слоям населения.
А затем — и отношение к ним как к источникам зла, которые будто бы и впрямь-таки следует попросту же стереть с лица земли.
И это именно подобный подход и стал одним из самых тревожных признаков новой эпохи.
Ибо во второй половине прошлого столетия борьба велась уже не просто за землю, границы или сферы влияния.
Она все более превращалась в столкновение мировоззрений.
И именно поэтому новая мировая война, случись она в полном объеме, грозила бы стать уже не одной из многих, а истинно последней для всего доселе существовавшего человечества.

347
И все же между Америкой и Советским Союзом протянулись не одни только огромные пространства двух океанов.
Между ними фактически не было никакой старой вражды зачастую перерождающейся в те самые более чем продолжительные и кровопролитные войны.
А это вполне так обычно уж оставляет тот сколь еще темный след в отношениях двух народов на целые поколения.
Но при всем том безнадежно тяжкая угроза Третьей мировой до чего долго же оставалась чем-то почти неотступно сопутствующим всем тем самым так обыденным реалиям 20 века.

И, пожалуй, одним из тех наиболее главных обстоятельств, более чем четко и ясно предотвративших ее прямое наступление, стал тот до чего вовремя случившийся распад Советского Союза на те самые крайне болезненные и конфликтные части. Причем многие из этих больших и малых осколков СССР затем уж нашли себе куда поболее близкие и локальные поводы для вполне полноценного выражения лютой вражды.
А иначе тот общий мировой пожар вполне еще мог бы действительно разгореться уже как-никак вполне так по-настоящему.
И та Третья мировая война должна была бы стать не просто еще одной войной, а именно так братской могилой всей современной цивилизации.
Она ведь вполне грозила обернуться таким масштабом бедствия, после которого над Землей надолго навис бы мрак, а сама человеческая история могла бы как минимум потерять всякий свой прежний цивилизованный облик.

348
И при этом вполне возможно, что человеку, прочитавшему данные строки, все сказанное покажется разве что чем-то вроде мифа в духе древнегреческого эпоса.
Но Чехов был прав в своем известном наблюдении: если ружье висит на стене, оно рано или поздно выстрелит.

И кто-нибудь, конечно, может вот возразить, что речь, мол, могла бы идти разве что лишь об одном том весьма “ограниченном” ядерном столкновении.
Но, скорее всего, в таком случае более чем немедленно бы сработал именно тот общеизвестный принцип домино.
И потому рассчитывать на то, что в решающий момент какая-либо из сторон окажется достаточно разумной, почти так никак вовсе вот не приходится.

349
Причем самое начало всей этой крайне непродолжительной и более чем вполне  окончательной же трагедии рода человеческого и впрямь восходило ко всем тем совершенно нелепым прекраснодушным фантазиям.
Идеологии добра, основанные не на живой сердечности и трезвом разуме, а на вовсе так отвлеченных и мудреных предпосылках, на деле оказались куда более вопиющим злом, чем власть самого спесивого былого монарха.

С самого начала у всех этих восторженных мировоззрений была до чего тщательно скрытая изнанка, тогда как внешне они являли собою почти безупречную систему сколь изощренного самообмана.
Но мало того: они еще и создали новый тип помазанника на трон — такого властителя, который обладал куда большей властью над сознанием своих подданных, чем правители прежних эпох.
В век всеобщего культурного просвещения стала возможна куда более полная обработка массового сознания — при помощи ярких, но по существу блеклых и безликих слов многоголосой лживой пропаганды.
И подобное агрессивное промывание мозгов постепенно вычищает в человеке самую способность к естественному сомнению, без которого невозможен ни нравственный выбор, ни различение добра и зла.

350
Общий страх повсеместно заменил собою дружбу, основанную на самом подлинном товариществе, — ту дружбу, что до чего нередко сближает людей теснее всякого родства.
В страшные годы массового и вовсе беспричинного террора этот всесильный ужас иссушал даже и самую благородную душу.
Удушающие путы гнилой системы сковывали человека той липкой идеологической схоластикой, которая была начищена, словно хромовые сапоги до самого же отменно зеркально сияющего блеска.

И главное во всем том дуболомном словоблудии не было ни единого зерна подлинной заботы о некоем завтрашнем дне.
Нет — в нем жила одна лишь восторженная гордость по поводу строительства некоего светлого быта, до которого будто бы еще только же предстояло некогда нам всем дойти.
По существу это было старое шаманство — только уже без бубнов и костров.
Для него ныне вполне хватало одной свистопляски липких слов.
И буквально каждый должен был выражать полное единство со всеми, кто дружно шагает в указанном партией направлении.
А кто не с нами — тот всем нам враг.
И даже если человек усомнился лишь на секунду: этим он будто бы уже явно выдал всю свою внутреннюю враждебность нашему великому социалистическому строю.
А впрочем тогда даже и наиболее тщательно скрытый чисто так антисоветский образ мысли сам по себе становился более чем откровенным же преступлением.

351
Предпосылки большевизма возникли никак не в 1917 году, а куда так гораздо раньше.
Они сложились тогда, когда буквально всякий нелиберальный взгляд в среде образованного общества начал восприниматься почти как преступление против самого просвещения.

Большевики не создали эту волну — они только лишь вполне вот вовремя ее оседлали.
Созидать они совсем ничего не умели и по природе своей вовсе так того не хотели.
Зато умели другое: возбуждать толпу пламенным словом.
Отчаянно клыкастая риторика, бесконечный энтузиазм и демагогическая одержимость постепенно привели массы к слепому неистовству по поводу участи всех же врагов большевицкой напасти.
А кончилось все это тем, что народ собственными руками начал строить новый острог для самого вот себя.
Так любовь интеллигенции к печатному слову, оторванному от всякой реальной жизни, стала одной из духовных предпосылок власти паяцев, обещавших будущее благо, а строивших при этом одну только новую тюрьму.
Правда у кого-то точно вот может до чего сходу возникнуть вполне здравый вопрос.
А при чем тут вообще же книг этот великий источник всех наших знаний?!

352
А впрочем, о чем это тут можно уж спорить?
Книга и в самом-то деле есть один из величайших светочей познания, и едва ли человечество создало нечто более великое, чем способность сохранять на ее белых страницах всю ту накопленную веками людскую мудрость.

Но говорить в подобном ключе следовало бы прежде всего о книге как о вместилище человеческого знания, а не обо всей художественной литературе без всякого разбора.
Ибо последняя в своем огромном большинстве уж сама по себе никак не равна.
В ней много случайного, слабого и пустого.
Но есть и такие великие имена, что вписаны золотыми буквами во всю мировую культуру.

353
Но даже и эти великие мужи, вполне так сотворившие подлинное чудо, а не просто написавшие нечто занимательное, вовсе не заслуживают настолько коленопреклоненного поклонения.
И уж тем более самого так благоговейного отношения к буквально каждому их слову.

Потому что, до чего бездумно обожествляя литературные сокровища, человек вольно или невольно становится рабом мнений людей, живших своей, далеко не всегда столь уж возвышенной жизнью, какой дышит их яркое