О книгоедстве

зарвавшаяся богоборческая мысль слишком вот далеко ушла за горизонт всякого вполне обычного чисто так атеистического отрицания существования того или иного Всевышнего.
Тут уж явно возник не один вопрос веры в Бога, но и вопрос веры во все так доселе когда-либо существовавшее.
А между тем сама вот тогдашняя эпоха до чего еще настоятельно требовала чего-то вовсе иного, а именно сколь еще глубокого философского переосмысления жизни в условиях нового техногенного века.
Но вместо этого возникли восторженность, слепые ожидания и вера в некое чисто абстрактное лучшее бытие.
А это было опасно, потому что зло столь же охотно, как и добро, цепляется за подпорку технического прогресса и очень так быстро учится использовать ее в своих личных и никак не благих целях.
Более того: всякое техническое средство нередко даже куда полегче послужит злу, чем добру, ибо зло куда деловитее и проворнее в самом том исключительно практическом обращении с ним.
И все это в конечном счете привело как раз к тому, что на место живой и осторожной философии постепенно вползла низкая демагогия, доступная почти всякому неразвитому сознанию.
А как-то иначе оно и быть не могло: пустое место, оставшееся после крушения старых опор, никак не могло хоть сколько-то долго вполне так оставаться ничем незаполненным.

361
Причем именно тем наиболее главным постулатом всех этих новоявленных воззрений, на основе которых и был до чего еще явно заложен краеугольный камень того некогда только грядущего тоталитаризма, стало до чего безоговорочное доверие к пророкам всех тех чисто абстрактных и будто бы совсем непоколебимых истин.
Их скользкие мысли, весьма откровенно ускользающие во мраке совершенно же бездушной схоластики были более чем строго закреплены в новых “священных писаниях”, которые по-настоящему могла бы опровергнуть одна только сама жизнь — если бы ей, конечно, вообще ведь было дозволено судить это мертвенно-бледное, построчное мышление.

Свежая поросль философской мысли по большей части лишь повторяла уже сказанное, слегка меняя акценты, но все более уверенно при всем том затирала отдельного человека, превращая его личную волю и разум почти в ничто.
Да и вообще в то новое время идея самодержавного правителя вполне так естественно перевоплотилась в идею сильной личности, которой будто бы и следует вручить всю полноту прав власти над людьми и только лишь пока еще грядущими событиями.
Но по самому своему существу то новое было почти ведь одним и тем же сколь еще безнадежно так донельзя старым.
Эпохи сменялись одна на другую, а наиболее главная суть вещей оставалась вполне так более чем неизменно прежней.
Но вместе с тем постепенно вот менялся и сам подход к той самой ныне существующей действительности.
Человек с точно теми же основами восприятия начинал смотреть на окружающую его жизнь уже как-то явно вовсе иначе, как только этот мир совсем переставал быть для него творением Божьим.
Ибо между религиозным и новоатеистическим взглядом пролегала до чего только глубокая и ничем непреодолимая граница.
Вера в Бога и следование Его заповедям слащаво предвещали человеку рай лишь по ту сторону земной жизни — за порогом смерти.
Новые же идеологии обещали рай здесь, на этой грешной земле.
Но для того, чтобы в нем вот когда-либо еще оказаться, человеку весьма принципиально предлагалось отказаться от всякой же собственной совести, совсем неприметно заменив ее единым и нерушимым нравственным постулатом — воплощенным в образе солнцеподобного великого вождя.
Именно он отныне и становился апостолом “нашей” наивысшей правды.

362
И пусть это не Бог, а вождь столь откровенно укажет людям, что именно им делать с миром, якобы до конца погрязшим в самом великом зле.
Именно так и мыслили новые “духовные предводители серых масс простого народа”.
И при этом они истово звали не к созиданию, а к одному только разрушению.
Раз им до чего еще только верно хотелось всеми силами прорубить путь в будущее острым мечом.
А между тем во всем этом было уже никак не спасение, а один только великий соблазн разом пересоздать всю ту до чего застарелую во всех своих былых грехах никуда так вовсе вот негодную действительность

И как минимум часть этого соблазна действительно так брало свое начало именно из литературы — из книг, где борьба с косностью слишком так часто переходила в сущее ожесточение против самой вот крайне же хрупкой на разрыв ткани жизни.
Так слово, желавшее всеми силами лечить, начинало вот разве что колко ранить.
Так суровый нигилизм преуспел отравить сколь многие народные сердца горечью бестрепетного безверия гораздо раньше, чем тот восторженно слащавый тоталитаризм явно так преуспел весьма же окончательно загнать людей в бездну до чего порочного себялюбивого страха.
И, конечно, тут не было самой прямой связи, но толчок в нужном направлении той еще дореволюционной литературой вполне так на деле все-таки вот был на деле вот сделан.
А между тем высокое искусство должно было делать нечто совсем другое: не возбуждать дикие инстинкты людской толпы, а до чего мягко ей ласково светить.
Народ никак нельзя вытаскивать из тьмы надрывным криком и проклятиями в адрес его угнетателей.
Его можно вывести из тьмы глубочайшего и самого так естественного невежества только лишь через воспитание их детей, через иное школьное образование, через более углубленное знание законов жизни и общества.
Но знание это должно иметь человеческий лик, а не строго так идейную маску.
Потому что как только грамотность вполне вот становится грубым политическим орудием, она начинает не просвещать, а выжигать людские  души.

363
И это как раз в таком, по возможности вполне аполитичном просвещении и заключен единственно верный путь более-менее достойной модернизации современного общества.
Все прочее способно принести ему никак не развитие, а только новую, еще более страшную нищету.
Однако далеко так не каждому дано понять это вполне до конца.
Вот и Виктор Гюго в своем огромном романе «Отверженные» нередко говорит вещи слишком примиренческие по отношению к тому варварству, которое в его эпоху уже умело облекаться в некие откровенно героические формы.
Но никакой настоящей правды и справедливости одними суровыми жестами вдоль и поперек обличающими чью-то сытость на деле добиться было вовсе нельзя.
После уничтожения сытых голодные нищают разве что еще больше и все бесстыдство и лицемерие новых сытых становится разве что втрое более барски крайне несносным. 
Да и сама попытка разбудить общество одними яркими воззваниями — лишь тот еще весьма так дешевый блеф.
Простой человек живет чем-то конкретным: пищей, любовью, кровом.
Тот еще отвлеченный свет великих истин для него сам по себе почти непостижим.
Если же общество и может приблизиться к лучшей жизни, то только вследствие самого постепенного и очень даже неспешного преобразования старых общественных отношений.
И произойти это должно не рывком, а как нечто более-менее вполне естественное.
И именно потому столь опасно весьма ведь сладострастное исповедание всеобщего счастья.

Оно слишком так легко приводит к тем временам, когда некие облеченные всей полнотой власти крайне невежественные и недалекие люди явно так ни с того ни сего начинают делить человечество на тех самых полезных и лишних.
Так вот нацисты, пронумеровав людей как “человеческий скот”, отправляли их на утилизацию, не разбирая ни виновных, ни невинных.
Им ведь было никак недосуг отделять злодеев от агнцев.
Куда проще казалось под корень извести целый народ, будто бы и впрямь избавляя будущее от возможного зла.
Именно так они обрекли на гибель миллионы евреев — лишь за самобытность, стойкость и само право оставаться собой под любыми ударами судьбы.

364
И кто-то когда-то вполне так заранее обеспечил успех самому же возрождению пещерных времен, всем сердцем приветствуя путь крови и варварства — разумеется, во имя самого благого преодоления человеческих бед.
И вот он, этот весьма наглядный стиль возвышенного отторжения от исторических реалий, которые можно было изменить только одним — продуманным просвещением, а не героическим ужасом вконец взбесившейся улицы.
Виктор Гюго в «Отверженных» пишет:
«Дикарей…
Поясним это выражение.
Чего хотели эти озлобленные люди, которые в дни созидающего революционного хаоса, оборванные, рычащие, свирепые, с дубинами наготове, с поднятыми пиками бросались на старый потрясенный Париж?
Они хотели положить конец угнетению, конец тирании, конец войнам; они хотели работы для взрослого, грамоты для ребенка, заботы общества для женщины, свободы, равенства, братства, хлеба для всех, превращения всего мира в рай земной, Прогресса.
И доведенные до крайности, вне себя, страшные, полуголые, с дубинами в руках, с проклятиями на устах, они требовали этого святого, доброго и мирного прогресса.
То были дикари, да; но дикари цивилизации.
Они с остервенением утверждали право; пусть даже путем страха и ужаса, но они хотели принудить человеческий род жить в раю.
Они казались варварами, а были спасителями.
Скрытые под маской тьмы, они требовали света.
Наряду с этими людьми, свирепыми и страшными, – мы это признаем, – но свирепыми и страшными во имя блага, есть и другие люди, улыбающиеся, в расшитой золотой одежде, в лентах и звездах, в шелковых чулках, белых перьях, желтых перчатках, лакированных туфлях; облокотившись на обитый бархатом столик возле мраморного камина, они с кротким видом высказываются за сохранение и поддержку прошлого, средневековья, священного права, фанатизма, невежества, рабства, смертной казни и войны, вполголоса и учтиво прославляя меч, костер и эшафот.
Если бы мы были вынуждены сделать выбор между варварами, проповедующими цивилизацию, и людьми цивилизованными, проповедующими варварство, – мы выбрали бы первых.
Но, благодарение небу, возможен другой выбор.
Нет необходимости низвергаться в бездну ни ради прошлого, ни ради будущего.
Ни деспотизма, ни террора.
Мы хотим идти к прогрессу пологой тропой.
Господь позаботится об этом».

И ведь в этих строках как раз и слышится то самое до чего еще прекраснодушное оправдание свирепости, которое впоследствии столько раз уж затем оборачивалось самым так невообразимым историческим бедствием.
Да, Гюго хочет добра.
Да, он ненавидит рабство, фанатизм, невежество и войну.
Да, он даже оговаривается, что “возможен другой выбор”.
Но беда в том, что само поэтическое оправдание “варваров цивилизации” уже явно так раздвигает пределы всего допустимого.
Стоит только признать, что ужас может быть службой благу, — и найдутся те, кто очень даже скоро начнут вершить этот ужас без всякой гюговской восторженности, без всяких искренних оговорок на лучшую будущность, без всякой мысли о некоей пологой тропе.
И именно поэтому путь к настоящему лучшему обществу лежит никак не через романтическое оправдание ярости, а через самое медленное просвещение, воспитание и самое постепенное смягчение царящих нынче нравов.

365
И ведь в той выше приведенной цитате из романа Виктора Гюго «Отверженные» особенно так ясно