ипостасей, которые он в себе объединяет».
356
А между тем абсолютно любой творец, пусть даже и самый великий, уж точно – разве что тот самый сколь еще незаурядный человек, но таков он исключительно ведь в некоем том весьма определенном плане, но уж и близко никак явно так не более того…
…а потому и к любым словам он относится ни как все остальные люди, поскольку, они для него разве что наличествующие в его системе координат весьма разноликие символы, а потому и для отображения самых различных своих эмоций, он будет использовать во всем непохожие, а то и совершенно неоднозначные слова.
Разумеется, что все то наиболее низменное до чего многие самым тщательнейшим образом, попросту явно упрячут, а то и сожгут, и тогда именно тот, кто оказался хитрее и проворнее прочих, он-то и будет, собственно, со всех сторон на редкость чист и непрочен, словно новорожденное дитя.
357
Да и вот над чем всем нам изрядно поднапрягши воображение давно бы пора, сколь исключительно уж беспроигрышно более чем трезво так вполне призадуматься…
А от чего это вообще этакие до мозга и костей проникнутые потомственной интеллигентностью столичные ребята, каковыми без тени сомнения были Владимир Высоцкий и Александр Розенбаум явно уж начинали свой немало тернистый творческий путь нисколько не с той наивной юношеской лирики, а с блатных аккордов и песен вполне соответствующего содержания?
Откуда это, собственно, пошли все эти ранее и немыслимые босяцкие веяния?
А между тем, их вовсе никак не сорока на длинном хвосте принесла, а та через много, много лет вернувшаяся по своим домам репрессированная интеллигенция эти-то песни лихих людей в тайных уголках своей души отогрела и сохранила в память об тех былых днях, проведенных в ныне былинной и совершенно безвинной неволе.
358
А каковы именно были ее наиболее веские и заглавные первопричины?
И разве не стоит ли их сколь беспристрастно же и рьяно как раз-таки и поискать истинно посреди всяческого пыльного хлама прекраснодушно и однобоко идейной премудрости напополам со всеми теми сколь животрепещущими описаниями жизни, что совсем через край некогда, переполняли до чего многие произведения великих писателей 19 столетия?
В те времена вообще было слишком много радостных ожиданий, а между тем они были нисколько так явно несбыточны без самой тщательной перековки сознания общества.
Ну а нечто подобное никак невозможно без самого тщательного пересмотра общественных ценностей, что мог быть более-менее верно осуществлен разве что путем самого глубокого внедрения принципов разума…
Ну а пока вместо него в саму плоть общества так и вгрызаются клыками, националистических и идеологизированных амбиций ни о каком более светлом будущем речи, и быть никак явно вовсе не может.
Причем да иногда наши и чужие и пришлые — это и есть символ событий, которые требуют той еще более чем явной же консолидации всех имеющихся сил ради отражения надвигающейся угрозы.
Причем, когда речь идет не о войсках Батыя, которым 250 лет пришлось платить дань, а об угрозе с запада, то тут как-никак, а весь разговор будет идти не о несвободе, а о самом общем нашем существовании.
В Пруссии когда-то жили славяне и они не то чтобы вполне растворились в немецком народе, а по большей части были попросту начисто сметены с лица земли.
И если не были те славяне буквально полностью истреблены, так это надо бы вполне уж еще списать разве что лишь на отсутствие в те времена сегодняшних технологий массового уничтожения.
359
Но при этом если посмотреть на внутреннее обустройство нынешних европейских государств, то тут же возникает вопрос, а почему бы это было России не построить чего-либо подобное и у себя?
Зачем вообще уж надо было столь старательно строить социализм, коли он, затем сколь еще откровенно будет повернут лицом к одной разве что напрочь прорвавшейся канализации?
И зачем вообще надо было столь усердно выстраивать такой крутой забор вокруг своих социалистических завоеваний, коли они заключались в одном и только сверкании имперских звезд над бездной общей нищеты?
И главное, до чего уж только насильственно так и таща за собой массы, убиваешь в них всякий естественный ум и смекалку!
Ну, а к чему-либо лучшему и более светлому если уж все общество и можно будет некогда вполне еще подтолкнуть, то только лишь разве что ласковым увещеванием, но никак не тем донельзя ярым нигилистическим ропотом супротив нынешних безнадежно мрачных реалий.
Да и то как-никак сколь отчаянное презрение ко всей той осатанелой скверне затхлой общественной жизни было бы лучше вообще ведь на публику вовсе и не вытряхивать!
А иначе мелкая пыль иллюзий так и начнет застилать глаза, беспрестанно уж при всем том, проникая в умы и сердца до чего многих и совершенно разных людей.
Вот именно так!
Авторские мысли и эмоции при этом будут до чего еще сокровенно впитываться разом уж, становясь при всем том для читательской публики истинами в самой последней инстанции (раз они действительно раздались из уст) великого писателя.
А тот и впрямь немыслимо многое мог бы поставить в вину всему тому сколь многогрешно окружающему его миру, и прежде всего то, что ему самому в нем никак явно вовсе не нравилось, а потому и захотелось кое-кому совсем незамедлительно все темное и несветлое раз и навсегда всецело изжить.
И так оно будет, в том числе и потому, что сама душа человека до самого же дна вполне отображается во всякой написанной им книге.
А дно это может быть очень даже илистым и крайне невзрачным, да и как его может ведь еще замутить весьма тревожная и нервозная обстановка в которой автору довелось ежедневно обитать?
Время, когда происходит дикая переоценка всех прежних моральных ценностей это время сумбурное и полное страха за прошлое, которому будущее вполне так может скрутить крупный кукиш, а точно также эта еще и эпоха сладких ожиданий великих чудес вовсе вот совсем иного грядущего.
И все эти до чего многократно сломанные копья только лишь разве что прибавляют к хаосу голосов и мнений.
А потому и общество становится похожим на гнездо кем-то совсем так невзначай потревоженных ос.
Причем именно гениальные писатели и служат всему тому наиболее мощным, да и более чем непрерывным же катализатором.
И вот уж чем безнадежно страшна высочайшая духом литература – она медленно, но верно формирует сознание новой правящей элиты общества, постепенно уж подминая под себя все ее и без того однобоко прекраснодушное мировоззрение.
Да и вообще, именно литературе 19 столетия и было свойственно насаждать все те новые принципы общественного бытия, полностью при этом отстраняясь от давно устоявшихся канонов незыблемо прежнего «мещанского» существования.
Да и вообще болезни именитых авторов сыграли никак так вовсе незавидную роль в деле формирования всего того широкого культурного слоя в душах удивительно многих людей.
К вящему примеру, тот медленно, но верно увядавший от сифилиса знаменитый Мопассан, сеял лютую ненависть и отвращение ко всей же прекрасной половине рода человеческого.
А впрочем, дело тут совсем не только в каких-либо самых конкретных личностях, но и в том, что в новое время довольно многое из прежнего яростно подверглось суровой ревизии, и сколь немалое из того, что всегда доселе принадлежало чему-либо светлому и чистому отныне полагалось разом вымести, словно ненужный старый хлам.
360
И сколь вот крайне так наивная и слепая вера во все те ослепительно светлые агностические идеалы, на которых и зиждилась вся новоявленная сухая (до омертвения) философская мысль 19 века, и сыграла же злую шутку с людьми, жившими не в столь и давно оставшемся позади 20 столетии.
Ну, а век девятнадцатый вполне полноценно собою олицетворял наиболее полнейший, хотя и довольно-таки совсем уж вовсе никак недалекий отход от всех тех полностью отныне прежних представлений обо всем этом мире, как о том сколь отрадно самим Господом Богом нам данном бытии.
И все в нем как есть неизменно само собой плавно происходящее было почти ведь заранее предрешено Проведением, ибо было оно дано человеку, как суровое испытание перед грядущим блаженством или адскими муками в виде сурового назидания грешникам.
И это как раз-таки тех довольно многих тогдашних философов, а не одних сколь беспримерно же доблестных корифеев литературного жанра и следовало бы во весь уж голос разом так обвинить, что это именно их чрезмерно зарвавшаяся богоборческая мысль сколь прискорбно уплыла за самый далекий горизонт.
И ведь все — это произошло именно при тех весьма прискорбных обстоятельствах, когда сама собою сходу возникла на редкость явная необходимость в том, как есть весьма многозначительно широком философском переосмыслении всего этого насущного бытия в свете его преломления в отражении тех так или иначе существующих реалий нового техногенного века.
Да только всякая восторженность и слепые ожидания лучшего были никак небезопасны, раз зло не менее же охотнее, чем добро точно также цепляется за подпорку, данную всем нам техническим прогрессом, и весьма охотно его использует для своих личных и крайне своекорыстных целей.
Причем всякие технические приспособления всякому лютому злу уж послужат еще ведь разве что шибче, чем добру и оно, куда только лучше ориентируется в весьма правильном и верном его деловом использовании.
И все это само собой сколь еще неизбежно затем и привело как раз-таки к тому, что на место философии истинно же вкрадчиво разом вползла на редкость низменная демагогия, доступная практически всякому никак совсем вовсе неразвитому сознанию.
И чего уж тут вообще, собственно, поделаешь, коли то так и зияющее всею своей пустотой место, пустым и незаполненным, как есть ведь остаться попросту никак совсем вот и не могло.
361
Причем, тем наиболее заглавным постулатом всех этих осатанело новоявленных воззрений, при помощи которых и был некогда ведь явно заложен краеугольный камень в тот довольно-таки зыбкий фундамент грядущего тоталитаризма, и было как раз то весьма безоговорочное доверие к пророкам железобетонно непоколебимых абстрактных истин.
Их скользкие и в самую дальнюю даль явно ускользающие мысли были отображены в их неопровержимо верных «священных писаниях», которые могла здраво опровергнуть одна будничная жизнь, коли бы ей, было предоставлено право судить то мертвенно бледное и изощренно построчное мышление.
Причем свежая поросль философской мысли только лишь заново повторяла все то, что было сказано, прежде лишь несколько так разве что совсем немного, меняя акценты, а точно также было ей свойственно совсем уж и затирать отдельного человека, превращая его личную волю и разум в полное нечто…
Да и вообще в новое время идея самодержавного правителя вполне так перевоплотилась в идею сильной личности, которой и следует дать все права, а это вовсе же никак и близко же неотличимо одно от другого.
То есть одни времена сменяются другими, а сама как она есть, главная суть вещей остается полностью так исключительно ведь неизменной.
Но нечто подобное никак не означает, что вовсе не будет перемен в самом подходе ко всем окружающим
