чувств, донельзя надуманно и неконкретно вовсе не будет под собою подразумевать то самое истинно достойное разрешение всех тех ныне существующих проблем в том самом плане на редкость чудодейственно праведного обустройства неизменно и по сей день безумно горькой людской доли.
А от тех самых сколь уж давно облупившихся идеалистических воззрений непременно веет душком праха, как, впрочем, и от всего того, нынче отжившего свое, а потому ведь и полностью канувшего в Лету, растворившись при этом почти без следа в бездне тех раз и навсегда минувших и былых дней.
Никогда не умирают одни только чувства, а их оболочка тленна, а кроме того, фантазии и иллюзии не имеют прямого отношения к чувствам они их разве что всячески используют, причем зачастую принимая только желаемое за действительно будто бы реально вполне осязаемое…
И главное вовсе не будет и далее, собственно важно, до каких — это вообще высот совершенства и красоты все те высокие идеалы некогда и впрямь на деле сумели мысленно взлететь в том самом ныне весьма отдаленном, так и пропитанном пряным запахом надежд истинно светлом прошлом 19 столетии.
На данный момент все те исключительно красочные образы всяческих сказочных грез обо всем том чистом мире света и добра давно умерли, причем не своей, а крайне грубой и насильственной смертью.
323
Причем все беда тут была именно в той самой же рьяной попытке сколь поспешно извести все сорняки в общественном саду, а их надо бы между тем удалять со всей осторожностью, действуя сугубо индивидуально и до чего тщательно как есть до конца ведь продуманно.
И всякое то куда только лучшее всего того прежнего надо бы насаждать в достаточно уж верно для того вполне подготовленную почву. Так как иначе оно разом вот попросту сходу зачахнет, не дав при этом не единого должного всхода.
И люди, конечно, никакие не растения, но корни их души вовсе нельзя будет более чем всячески благостно поливать соляной кислотой самого чудовищного безверия.
Да и вообще всему тому светлому и доброму должно было бы в нас проявиться, будучи сколь плотно при всем том вполне взаимосвязано как раз-таки с корневищем, а вовсе не зеленой кроной…
Всему тому новому надо бы приходить именно снизу, а не нисходить сверху, потому, как откуда-то сверху должен нисходить один лишь до чего только яркий солнечный свет, но никак не свет учений, разжигающих ненависть к тем, кто находится на самом верху общественной пирамиды.
Да и строя нечто, как есть будто бы и впрямь фундаментально новое никоим образом нисколько не следовало хоть сколько-то вообще открещиваться от всех тех доселе уж бывших некогда ранее самых высоких духовных достижений…
Поскольку это как раз они и являют собой наиболее надежный первоисточник всей нашей великой духовности, и в точности, как и дерево, явно не сможет отказаться от всех питающих его корней, так и люди совершенно не смогут вполне всерьез отдалиться от культурного наследия их доселе во всем безупречно достойного прошлого.
Но для самого верного построения муравьиного социализма (и вовсе неважно какого он цвета красного или коричневого) и нужен был тот самый суровый отрыв от всего того навеки отныне всеми же разом отринутого крайне неказистого прошлого.
И это как раз-таки при таких делах люди и станут тем самым сплоченным стадом, идущим след в след за тем единственным светочем во тьме, что на редкость плотно был сконцентрирован именно в той празднично сентиментальной идеологии.
И в самой сути ее было на редкость сколь крепко заложено, то самое уж до чего отчаянно безнравственное отрицание буквально-то всего доселе бывшего прежнего.
Так еще и именно что на самом корню, а поболее чего другого именно вот тех религиозных догм вместе со всяческой вполне доподлинно настоящей давно уж полностью устоявшейся человеческой моралью…
Однако про то слишком ведь весьма тяжело говорить.
324
А между тем безумно лютая агония прошлых ветхозаветных догм только лишь сколь весьма явственно порождает одни лишь всяческие мертворожденные демагогии.
Однако никак и близко не сеет нечто подобное зерна той вполне наглядно сколь уж чувственно воплощенной новизны, куда значительно поболее реалистического восприятия всего того на редкость беспристрастно нас окружающего мироздания.
И надо бы сколь еще только явственно весьма так непременно помнить, что корни и свет вещи зачастую никак не сочетаемые друг с другом, в некоем вполне благожелательном для всей же живой силы цветущего дерева смысле.
Скорее наоборот, нечто подобное будет всячески вполне наглядно символизировать именно смерть, а никак не ту новую светлую жизнь.
А потому, тянясь душой вверх к солнцу истины, обществу нисколько не должно будет вырывать все свои корни из сырой земли, раз от этого древо жизни вскоре всецело совсем обесцветиться и зачахнет.
И все, то исключительно свежее и новое, оно ведь самое как есть до чего органическое продолжение уж сколь еще давно оставленного где-то далеко, далеко позади прежнего, старого и полностью в связи с тем ныне вполне до конца более чем уж совсем обветшавшего.
И все-таки, без всякой тени сомнения, явно живущего во всем том новом, поскольку все свежее неизбежно впитывает все свои жизненные соки из одного только дерна старого — недавно или давно навеки ныне истлевшего.
325
А если нечто новое всеми силами искусственно вырвать из всей той всегдашне же полноценно питающей его земли, то, чем только шире разом окажется, отрыв всего того нового от давно вроде бы оставшегося позади былого, тем лишь менее в нем тогда затем останется самых подлинных ростков жизни и истинного тепла.
Однако сам собой при этом возникает тот самый весьма непростой вопрос.
А именно разве уж все то так или иначе имеющееся внутри людских душ добро и свет никак не должны всеми силами стремиться ко всякому своему наиболее максимальному осуществлению?
Может, оно и так, но только лишь в рамках самого вот настоящего и исключительно как есть вполне наглядного своего осуществления, выходя же за эти рамки, они зачастую вполне оказываются всею своей исключительно неизбежной и самой полнейшей противоположностью…
Сущей отравой для умов и горячих сердец людей, попросту никак ведь не ведающих, чего это именно они творят, причем, как говорится, ни с собой, ни тем более со всеми другими…
Ясно как Божий день, что человеку вообще уж свойственно принимать все им безумно желаемое за то и впрямь-таки вполне реально в том еще самом на редкость скором грядущем вполне же надежно разом осуществимое.
И это, в принципе, тот самый исключительно простой и вполне общепризнанный факт.
Однако есть между тем, и та весьма многозначительная разница между человеком, который лишь изредка тешит себя какими-то никак уж неосуществимыми на практике иллюзиями, и тем, кто с оружием в руках готов до чего безответственно навязывать их всему тому окружающему миру.
326
Причем делалось все это как, то еще совсем же немыслимо великое благо, то есть как-никак, а предпринимались данные действия именно вот с лицом, весьма так яростно же горящим огнем святой правды.
А между тем это сама та, считай заранее более чем торжественно и жертвенно предрешенная смерть во имя великого, но совершенно при всем том уж до чего совсем безликого грядущего — не более чем набор дежурных благоглупостей тех-то самых неистово прекраснодушных и восторженно праздных мечтателей…
Отдать же свою жизнь за то, чтобы по-прежнему могло существовать то самое сегодняшнее, пусть даже в чьих-либо глазах может быть и крайне неприглядное настоящее…
Нет — это, конечно, никому не в радость, а одно лишь ничем непоправимое горе, но как раз в этом и заключается долг мужчины.
Отстоять то наиболее главное, что у него действительно есть.
327
Ну а суровой силой принудить человека сражаться за все то, чего у него пока вовсе нет, могли только те новоиспеченные мракобесы, кумачом, словно арканом резво стреножившие всю ту до самого неприличия, крайне вот будто бы обветшало старую прожжено житейскую жизнь.
И это именно они и несли на щите целый сонм и близко ведь не логичных, как, впрочем, и само жаркое солнце, восходящее на западе крайне уж затхлых утопических догм.
Причем их никак нельзя вполне достойно привить всей той общественной жизни еще и потому что, то самое наихудшее, что запросто могло прийти ему взамен, было никак не в пример страшнее и безумно опаснее.
И гораздо лучше было бы, куда значительнее вполне до конца принимать к сведению самую полнейшую неотвратимость всегдашне как есть неизбежно надвигающегося на нас невзрачного будущего, которое считай всякий ведь миг сколь неизменно переходит в наше и вправду более чем сиюминутно блеклое настоящее.
И в нем всем нам, в принципе, весьма уж ярко светит тем совсем неизгладимо мрачным, подмигивающим огоньком самое всенепременное продолжение всей той нисколько никак нелегкой, и весьма безотрадной, да и считай вконец на редкость нелицеприятной вполне на деле от века давно уж всем нам привычной действительности.
Ну и чего тут могло на деле оказаться и впрямь как есть до чего на редкость сколь значительно хуже?
Да только разве то, что как пить дать может и впрямь затем заявится тот еще лютый враг, который между тем может попросту уж сколь совсем безразлично стереть буквально все прежнее с лица земли вместе с тем более никак и ненужным ему народонаселением.
Почти поголовное (или поскальповое) уничтожение американских индейцев — наилучший пример этакого цивилизованного варварства.
328
Нет, может, всех до последнего и не убьют, но уж жить, как прежде, свободно никому далее вовсе-то отныне и близко-то не дадут, а это в чем-то намного похуже смерти — на своей собственной земле стать чужими, беспрестанно жить под пятой у проклятых оккупантов.
Ну и чего — это уж всему тому чисто изнутри сколь безмерно весьма так разом вполне поспособствует?
Да вот, наверное, тот самый теплый уют души у тех, кто попросту еще обязательно должен был стать, однако при всем том никак не стал, тем уж самым сколь мощнейшим двигателем реальных социальных преобразований.
И было то именно так исключительно поскольку, что те люди всегда предпочитали работать на одном том самом вполне наглядном холостом ходу (тем явно усугубляя общее и без того довольно-то плачевное положение вещей).
И вот он тот яркий и весьма же наглядный пример их логики (Вадим Александрович Прокофьев «Желябов»).
«Эти мысли приходили на ум всем, кто ходил в народ, потом пытался селиться в деревне. Все чаще и чаще раздавались возгласы, что надоело «биться о лед, о народ». Многие считали, что действительно историю нужно подталкивать, а некоторые уже стали на этот путь. Это был путь борьбы политической, и, хотя народники открещивались от политики на словах, на деле они все чаще и чаще сталкивались с необходимостью бороться не за социальное равенство и экономическое переустройство русского общества, а за право говорить вслух, собираться вместе. Это были права политические, права, узурпированные правительством».
329
Эти люди истовым криком исходили, борясь за свое исконное цивилизованное право глаголить все те слепые
