Кукловоды (серия "Кто ты?"-2) * добавлена 14 глава*

накрыла его вместе с конем – гнедой испугался, шарахнулся в сторону. Кирилл собрал снег с непокрытой головы и старательно растер его по лицу, нимало не озаботясь тем, чтобы отряхнуться. Брат Иов на то никак не отозвался.

Дорога переломилась, полого и криво пошла вниз. Старый бор вначале покрылся лоскутами былых вырубок, уже заросших крохотными елочками, а в дальнейшем и полностью заменился густым молодняком. Стал различим шум бегущей воды. Громко именуемая рекой Колотовка в этой местности была всего лишь бурным незамерзающим ручьем с коварным – особенно по весне – нравом.

В просветах еловых верхушек внизу показалась обрывками серая лента каменного ложа лощины с прыгающим по ней потоком и высоким мостом на толстых сваях.

– Иов, нас ждут, – вдруг сказал Кирилл, осаживая гнедого. – Засада у самого моста. Там и там – он поочередно указал рукой – двое стрельцов с огненным боем и двое лучников. Целить будут по коням… и тебе. Я надобен живым. Трое мечников, трое копейщиков. Там и там. Их кони в той стороне.

– Дальше что-нибудь видишь? – спросил инок спокойно.

Кирилл подумал, прикрыв глаза:

– Всадников. Разделились, заходят… ну то есть, скоро разделятся и зайдут вон оттуда. И еще оттуда. Сеча… Дальше не вижу, всё как в тумане.

– Нас заметили?

– Нет. И не заметят.

– Тогда стоим здесь и ждем, – заключил брат Иов.

Кирилл кивнул:

– Сейчас начнется.

Кто-то закричал невнятно и визгливо, тут же поддержанный другими голосами. Крики смешались с гулкими хлопками огнебоев, конским ржанием и железным лязгом, подхватились и умножились скачущим окрест эхом.

– Ты знал о засаде? – спросил Кирилл.

– Подозревал. Я полагал, раньше объявят себя.

– Как по мне, это место лучше подходит.

– Да получается, что они тоже так подумали. «Неусыпающие» шли крыльями – слева и справа от нас. С передовыми дозорами.

– А твои люди?

– Они не здесь. Нам нельзя убивать – не забыл? Ты, гляжу, пришел в себя.

– Я и до этого там пребывал.

– Как скажешь, княже.

Звуки боя стали умолкать довольно быстро. Дождавшись наступления тишины, брат Иов вопросительно повернул голову.

– Можно, – ответил Кирилл, трогая коня.

Заснеженный пологий бережок был изрыт копытами и истоптан ногами. Под густой стеной молоденьких елочек лежал рядок неподвижных тел. Трое оставшихся (либо оставленных) в живых стояли на коленях со связанными за спиной руками в кольце «неусыпающих». Хотко, явно бывший тут за десятника, отделился от остальных и помахал Кириллу. Подойдя ближе, обратился вполголоса:

– Княже, Димитрий просил, чтобы ты каждому из них в лицо заглянул – и мертвым, и живым.

– Зачем?

– Не ведаю, княже. Просто его слова передаю.

Кирилл дернул плечом, полез с коня. Обошел семерых, лежавших в полосе елочной тени, останавливая взор на каждом. Потом направился к коленопреклоненной тройке. При его приближении крайний коротыш с залитым кровью правым глазом вскинулся и зачастил:

– Слышь, княже! Важное что хочу тебе сказать. Тебе важное скажу, а мне за то, может, поблажка какая-нибудь выйдет.

Двое других продолжали понуро глядеть на свои колени.

Кирилл остановился перед говорившим:

– Слушаю.

– Ты бы наклонился ко мне, княже, – это только для твоих ушей назначено. Пониже наклонись, коль не горд.

Кирилл покачал головой:

– Ты надеешься вцепиться мне в горло зубами да вырвать его. И сказать тебе нечего. Но как воин ты хорош.

– А ты смышлен, княже! – оскалился коротыш.

– Я знаю, – ответил Кирилл и обратился к двум другим:

– Головы поднимите.

Заглянул в лица и вернулся к Иову, который, спешившись, внимательно слушал Хотко. Шлепнул по щеке своего гнедого, вдруг пожелавшего шумно выдохнуть ему прямо в ухо, спросил десятника:

– Нам дальше – как?

– Так то уже, как вам игумен Варнава наказал, – слегка удивился Хотко. – А мы прощаться будем. Да хранят вас Обереги со Христом.

– Спасибо за помощь, содруги! – отозвался Кирилл уже из седла и несильно пристукнул сапожками по конским бокам.

Ближе к сумеркам показалось село. Как только лес поредел и остался за спиной, оно явилось сразу, лежащее в синеве низины посреди полей, густо утыканное приветливыми светлыми столбиками печных дымков.

– Будет мороз, – отметил Иов.

– Ага, – согласился Кирилл. – Я тоже очень наблюдателен и сметлив. На ночь где остановимся?

– Марфин Удел – село большое. Есть постоялый двор. Есть храм Марфо-Мариинский. При каждом храме непременно должна быть изба странноприимная. Выбирай.

– Давай на постоялом дворе – мне отчего-то захотелось именно вот так.

– Суета людская тебе не помешает видеть?

– Нет.

– Как скажешь, княже.

Постоялый двор располагался несколько в стороне. На должном, предписанном Великокняжеским Уложением, расстоянии от самого села. К нему сворачивала недлинная дорога, благоукрашенная в начале своем огромными, широко растворенными во чисто поле зазывальными воротами. Вероятно, уветливые сельчане очень беспокоились, чтобы рассеянный путник невзначай не прошел либо не проехал мимо и смог по достоинству оценить уровень марфинского гостеприимства. Для подтверждения незыблемости последнего распахнутые вратницы были накрепко прибиты ко врытым в землю кольям.

Настоящие ворота находились в полутора стрелах далее, посреди высокого основательного забора из добротного тёса, побеленного для вящей красоты влево и вправо примерно настолько, насколько хватило бадейки гашеной извести. Наглухо запертые изнутри и заложенные на засов «по позднему времени, от волков да всякой голи перекатной» – как пояснили выглянувшие на стук двое добрых молодцев в медвежьих тулупах, – они были тут же отворены, и Кирилл с Иовом въехали во двор. Один из молодцев привычно принял коней, а другой, поддерживая под локотки дорогих гостей, помог им успешно проследовать к высокому крылечку в шаге от ворот.

Гостевая горница и видом своим, и запахами, и звуками походила на тысячи своих сотоварок во всех концах земли славенской.

Щекастый отрок в белых портах и красной шелковой рубахе, оперезанной витым шнурком, положил отработанный поклон, успев хватко окинуть взглядом обоих. Кириллу тут же была предложена горенка «для гостей познатнее да почище», на что он коротко мотнул головой и направился к приглянувшемуся торцу одного из столов у вечернего окошка.

Посетителей имелось умеренно, около двух десятков. Гудение голосов было негромким, смех и возгласы – нечастыми. Сплоченная группа торговых людей в углу почтительно внимала с вознесенными кружками в руках степенным речам старшего во главе стола. Далее по горнице в столь же обыденном наличии и порядке располагались пары-тройки беседующих, играющих в зернь либо уединенно размышляющих при содействии кувшина вина или пива о различных житейских обстоятельствах.

– Первым делом – супчику. Любого, лишь бы погорячей был, – нетерпеливо сказал Кирилл, опускаясь на лавку. – Одну плошку – постного, другую – с мясом да чтобы на косточке. Потом каши гречневой с молоком. Тоже горячим. Маслица коровьего туда бросить не забудь. А щука заливная есть? Ну тогда пирог с рыбой и вязигами. В конце подашь чаю либо травнику со сладкими заедками, какие имеются. Да, чуть не забыл: еще квасу ягодного и отварной свеклы в уксусе.

Уголок рта брата Иова тронулся едва заметной улыбкой.

– На ночь остаемся, так что пусть приготовят спаленку на двоих. Всё. Давай, друже, давай-давай! Знаешь, брат Иов, а у меня ноги окоченели прямо до самой задницы. Да и она тоже.

– Ты же поначалу мороза не чуял. Я приметил: пока мост не миновали.

– И что?

– Да ничего. Вон тот, который с ремешком на лбу, – не оборачивайся! – всё на нас поглядывает. Прочие давно оставили, а этот – нет.

– Я опасности не вижу.

– Я тоже. Просто извещаю.

– А вот точно в такой же вечер прошлогодними Крещенскими праздниками мы с Митяем… О! Уже несут! Несут, несут! Ух, и до чего же я, оказывается, проголодался! Никогда со мной такого прежде не бывало. Нет, это – мне, а это – ему. И это тоже мне давай.

В горке нарезанного хлеба Кирилл высмотрел горбушку, рьяно потер ее по шершавой спинке зубком чеснока и набросился на гороховый супчик со свиной ножкой, приговаривая время от времени: «ух, и хорош же!», «прям’ в душу!», «славно!», а то и просто «м-м-м!». Отодвинул опустевшую плошку, повертел блюдо с рыбным пирогом, примеряясь. Аккуратно располовинил его. Свою долю внимательно осмотрел на срезе и хищно вгрызся в приглянувшееся место. Наскоро переведя дух, принялся за кашу, погружая ложку уже не в такой спешке, как за супом, а куда более размеренно. Произнес вполголоса:

– А этот на нас все так же поглядывает.

Брат Иов по своему обыкновению насыщался с такой бесстрастной умеренностью, как будто не желал обидеть хлебосольства хозяев единственно из врожденного вежества. Подтвердив кивком слова Кирилла, заметил:

– Может, человек просто есть хочет.

– На вино денег нашел, а на еду – нет?

– Так часто бывает в жизни, княже. Эй, человече добрый! – добавил он, повернув голову. – Не пожелаешь ли с нами вечерю разделить?

Окликнутый охотно согласился и, подхватив со своего стола кувшин с кружкой, проворно перебрался за стол к Кириллу с братом Иовом – ладный, чуть поболе средних лет, лицо вовсе не спитое, ясное. Небеленая рубаха чиста, опрятные светлые волосы убраны под сыромятный плетеный ремешок.

– Спаси Господи, люди добрые!

Кирилл подозвал всё того же щекастого отрока и распорядился о прибавлении к прежнему заказу.

– Меня во Крещении Артемием нарекли, – назвался новый знакомец. – Мастер я…

– Князь Ягдар-Кирилл.

– Брат Иов.

– Вот это да! – почему-то поразился мастер Артемий. – А скажи-ка, брат Иов, не понадобится ли в обители вашей иконописец?

– Иконописец – это ты? – уточнил инок. – Давай-ка вначале тебя послушаем. Вижу, выговориться хочешь.

Мастер Артемий закивал, принимая поднесенные горшочки с плошками и радостно поглядывая то на них, то на брата Иова.

Из последовавшего повествования выяснилось, что сманил его сюда с тощих окраинных земель Заторопья, обещая горы златые, местный настоятель…

– Кто-кто? – плохо разобрав, переспросил Иов.

Мастер Артемий, не успев толком прожевать, поспешил сглотнуть. Повторил смущенно и более разборчиво:

– Гомзяк. По правде, его Александром зовут, настоятеля-то… Рассказывали, что был тут третьего лета на престольном празднике епархиальный владыка Иоанн. И услыхали люди ненароком, как он в сердцах – да громко-то так! – попенял отцу Александру: «Вот говорю с тобою, отче, а ощущение имею такое, будто босой ногою в гомзяк вступил!» Хоть оно и грешно, и неладно, а люди давай шептаться: «Уж попал владыка, так попал!» С тех пор так и кличут его за глаза меж собою: Гомзяк. Уж ты прости, княже. И ты, брате Иове.

– Нет на тебе греха передо мною, – заметил инок. – Людям виднее. И владыке вашему. Да ты ешь, ешь.

– Ага, конечно… Не то, что гор златых, даже платы обычной я так и не увидал. Желательно ему оказалось, чтобы весь храм благоукрашен был лишь за угол в избе странноприимной да за харчи. Кабы я в одиночестве пребывал, то и Бог бы с ним, так ведь у меня жена с двумя детишками… А давеча и говорит: «Будем выселяться?» Это у него, брат Иов, слог такой