транспарант на фасад повесить с аршинными буквами на немецком языке – оставь надежду, всяк сюда входящий.
Олеся не могла сдержать улыбки.
-Ты такой забавный, когда злишься. Совсем не твое, правда. Не хочешь ехать на электричке, я не буду против вызвать такси. Заплатим пополам, туда и обратно.
-…
-Не спорь, - быстро остановила Олеся, поняв Его намерение возразить по поводу денег, - Это нужно нам обоим. Ты не один, нас двое, так что твои интересы – мои интересы.
-Ну, если ты хочешь вложиться…
-Да, хочу, - твердым тоном настаивала Олеся, - Больше того, этого хотелось бы и тебе: чтобы поменьше заплатить.
В принципе, Олеся была права. И Ему было бы действительно удобнее, чтобы скинуть с себя часть расходов.
-Подожди, - вновь остановила Его Олеся, опережая Его желание что-то сказать, - Не знаю за остальных, но вместе значит вместе. Можно обходиться и без табачка врозь. Когда выгода в одну сторону – это уже не отношения. Это либо зависимость, либо паразитирование, но только не общее дело во благо. Верь мне, когда я говорю, что я твой ангел-хранитель. Если я могу тебе в чем-то помочь, я помогу.
И потом они в обнимку лежали в кровати, наполовину укрытые одеялом, глядя захватывающий триллер, под который и Ему, и Олесе было комфортно уснуть, и сон пришел к ним обоим совершенно незаметно.
А часов в восемь утра Он вызвал такси, полностью готовый к этой поездке, и предупредивший тетку еще с прошлого вечера о своем приезде в паре с Олесей.
Даже погода с утра выдалась для Него благосклонной, как бы благословляя Его в этот путь. Солнце, облака, даже прохладный ветер, которого так не хватало тогда, когда он был действительно нужен – Он просто обязан был ехать именно сегодня.
Однако, едва Он и Олеся оказались на заднем сиденье салона такси, пропахшего, благодаря ароматизатору, запахом лимона, зевота так и овладела Им.
-Подреми, зая, - без всякого стеснения обратилась к Нему Олеся, даже чуть коснулась губами Его щеки.
-Да вроде как-то выспался, - попытался соображать Он, - Это, наверное, такая реакция на освежитель. Хотя, не первый раз вдыхаю этот запах.
Олеся, тем не менее, слегка склонила Его голову себе на плечо. И он закрыл глаза в ожидании наступления дремоты. Он чувствовал, как Его голова наливалась тяжестью.
Тем не менее, Он оставался в сознании, слыша радио и прочие звуки вокруг себя. Однако у Него не возникало желания поднять голову и придать телу нормальное сидячее положение. Он пребывал в некоей колыбели, чувствуя себя каким-то младенцем, нежащимся под одеялом мягкого пухового ложа, уготованного специально для Него. И Он не чувствовал ничего необычного в том состоянии, в котором пребывал в эти приятные мгновенья.
Будто мама была рядом с Ним на месте Олеси, позволившая своему ребенку воспользоваться ей в качестве мягкой подушки под голову.
Его охватило невероятное чувство лени просто открыть глаза и отнять голову от плеча Олеси.
Олеся разговаривала с водителем, и Он просто слушал их общение, практически не прерывая его и делая вид, что спит. Олеся прямым текстом называла Его своим мужем, и делала это с завидной охотой, готовая сообщить о Нем всему свету, будь у нее такая возможность. И в Его голове сама собой росла эта уверенность в том, что Олеся и впрямь была Его женой, причем уже немалый период времени. И на самом деле они ехали в деревню в статусе официальных супругов, который Он долго и тщательно скрывал от всех и каждого, и в первую очередь Он должен был раскрыть свой секрет тетке. Каждый раз, когда Олеся в разговоре с таксистом упоминала о Нем как о ее муже, внутри Него проскакивала позитивная искра, охватывающая Его всего: каждую клеточку Его тела, каждую частицу Его сознания. И оттого Он не хотел раскрывать своего бодрствования. Но больше того, Он, казалось, знал о том, что Олеся была в курсе этого.
Он чувствовал, как Олеся владела Им в эти минуты.
Он чувствовал, как Олеся была в Нем, Он чувствовал трепет ее сердца, как своего собственного. Он чувствовал, как сильно билось оно, полностью зависимое от Него. Он чувствовал ее дыхание внутри своих легких, Он чувствовал ее голос, звучавший в Нем, стоило Ему лишь открыть рот и что-нибудь сказать.
Что-то было в Олесе особенное. Пожалуй, сейчас Он ощутил, НАСКОЛЬКО Олеся была полна жизни.
И вот, наконец, такси остановилось возле дома Галины Петровны, территория рядом с которым была в меру ухожена и окружена цветами. Эта картина никогда не менялась, сколько Он помнил, переехав в деревню и нередко навещая тетку по тем или иным причинам. Рядом с дорогой росли деревья, в тени крон которых дом Галины Петровны удачно прятался в душные и жаркие в последние несколько лет летние дни. Было бы просто кощунством спилить хотя бы одно из них, без которого все остальные наверняка утратят этот надежный живительный эффект прохлады; хотя, конечно, Галина Петровна не раз высказывала идею избавится от древесного щита у нее за окном, ничуть, однако, не закрывавшего ей обзор прямо, чтобы пиздец нихуя не видно было.
Да, тетка была удивлена Его худобой. Она всегда помнила Его упитанным, благодаря деревенскому питанию: картошка, сало, яйца, помидоры с огурцами, наваристая похлебка с мясом (щи, гороховый суп). И Он любил сытно и от души пожрать. Даже в последний свой визит в ее дом к отцу Он плотно так пообедал. И Галина Петровна знала о том, что в больнице Он похудел, но вот визуально увидеть результат Его пребывания там тетка как-то оказалась не сильно готова.
-Как ты себя чувствуешь? – поинтересовалась Галина Петровна.
-Вроде нормально, но пока еще не привык, - честно признался Он.
-Мы на диете, - с улыбкой прокомментировала Олеся.
Галина Петровна однозначно была рада Его видеть. Да еще в паре с этой милой женщиной, с которой она уже успела познакомиться. Илья Никитич оказался сдержаннее своей жены, отметив, что Ему давно стоило задуматься о том, чтобы сбросить вес.
Тем не менее, Галина Петровна накрыла небольшой стол для ожидаемых гостей. Затем всучила Ему небольшой пакетик с конфетками и печеньками на могилу к отцу и ключ от Его дома.
-Вы, конечно, можете ночевать и здесь, - добавила она, - Надумаете – я постелю.
-Я позвоню, - кивнул Он.
До кладбища было всего-то минут двадцать-тридцать ходьбы. И взяв Олесю под руку, Он направился к отцу на могилу, и каждый шаг Его был наполнен некоей гордостью, мол, вот смотрите на меня, какой я важный стал рядом с этой прелестницей, прямо парю над землей.
И казалось, что им обоим недоставало лишь крыльев за спинами.
И хотя на улице народу практически не было, Он чувствовал к своей персоне самое пристальное внимание. Будто стены домов стали вдруг стеклянными, и все так и прильнули к ним (и к окнам), чтобы удовлетворить свое любопытство.
Поэтому вместе с Олесей Он шел неспешно, хотя скорый шаг присутствовал в Нем с детства.
Вот и кладбище.
И Он не был здесь ни разу со дня похорон бабки, которая всегда любила Его, которая никогда не желала Ему ничего дурного, которую Он не раз, и не два видел в своих снах, приходя к мысли о том, что надо бы навестить ее последнее пристанище в этом мире.
Могила Его отца находилась рядом с ее могилой.
И Он вдруг как-то обнаружил, что кроме них и Него больше никого и ничего не осталось. Визуально, конечно, все было на месте, все как и всегда, но Он и эти холмики земли, более-менее ухоженный и свежий, не успевший оказаться засранным, были как-то выдернуты из привычного физического окружения, будто оставшегося где-то на втором плане. Все равно, что кинофильм в 3D формате, в котором все персонажи выделяются из окружения, выдвинутые на передний план.
Нет, на самом деле все было не так.
На самом деле, стоя возле могил бабки и отца, Он не чувствовал ничего, что могло быть похожим на скорбь. Ничего не шевелилось в Нем, что должно было бы обозначить сожаление, что должно было бы выдавить из Его глаз слезу. Может,
-Почему не приходишь? – тем не менее, совершенно ясно услышал Он в своей голове.
Голос принадлежал Его бабке, но Он не сразу узнал Его. И все же Он не удивился столь неожиданному обращению к Нему, совершенно живому, как будто старуха стояла прямо перед Ним.
Но нет, Он почему-то со всей своей уверенностью, даже со стопроцентным знанием, определил, что источник голоса находился глубоко в земле. Так, будто там, под землей находился живой человек – Его бабка, к которой у Него никогда не возникало неприязни после всего того, что она успела для Него сделать. И Ему не нужно было открывать рот, чтобы общаться с ней. И все это напоминало то и дело появлявшиеся в Его голове мысли, некое мысленное обращение к самому себе, возникшее едва Он оказался прямо перед могильной плитой, где находились фотографии Его бабки и отца.
-Тебе это действительно так нужно? – мысленно ответствовал Он.
-Это по-людски, - будто отвечал Он сам себе бабкиным голосом.
-Не бывает по-людски. Не было и не может быть. И не будет никогда.
-Я чувствую, как глубока твоя рана, …, - только констатировала бабка, назвав Его по имени, - Я вижу столь же ясно, что и тебя всего.
-Странно, а я всегда думал, что мертвецам похуй…
-Не кощунствуй, - без тени недовольства остановила Его бабка, - Похудел-то как.
-Не от хорошей жизни. Но ты и так это знаешь, раз говоришь о моих ранах.
-Это все оттого, что ты раздуваешь из мухи слона.
-Точь в точь так моя мать говорит. Вот только если бы она побыла в моей шкуре.
-Однако все не так скверно, как может показаться. Кто это с тобой? – наконец спросила бабка.
-Ее зовут Олеся. Работает в банке.
-А кто она? – вновь задала вопрос бабка.
-Меня с ней познакомил один человек, - попытался пуститься в какие-то объяснения Он, - Мы встречаемся несколько месяцев. Она приходила ко мне в больницу, когда у меня сахар внезапно подскочил. Она хочет быть со мной, она уже считает меня своим мужем.
-А ты как считаешь?
-Я не знаю, - практически сразу ответил Он, - Я не готов к семейной жизни. У меня нет даже своей элементарной крыши над головой. Я не хочу и не должен быть за ее счет, я не хочу быть ей обязанным. Я не хочу детей. Я не уверен в том, что смогу быть им надежной опорой. Я просто привык один, когда ничто не сдерживает ни в мыслях, ни в помыслах. И еще я знаю об Олесе слишком мало. Я видел всего лишь фотографию ее умершей матери, и я не лезу в ее биографию. Потому что я не уверен в том, что хочу знать что-то еще, что может меня не устроить. Мне комфортно с Олесей, но так не бывает, так просто не может быть. Не в этом месте, не в этом времени. Я думаю, Олеся – принадлежит моей ране, о которой ты говоришь. Я еще я думаю, что Олеся исчезнет из моей жизни так же быстро, как и появилась. Может быть это и звучит жестоко, но нет никакой жестокости на самом деле, лишь страх, обернутый в самые разные фантики, но всегда остающийся страхом, которому под силу любое разумное существо.
-Хочешь поговорить с отцом? - задала вопрос бабка в мертвой тишине, воцарившейся в Его голове после этих Его заключений.
-Да, - успел лишь ответить Он прежде чем в Его голове сам собой вновь зазвучал Stratvm Terror – Death of a Father.
-Здорово, …, - вслед за тем обратился к Нему отец.
-Прости, что не смог быть на похоронах, - немедленно ответствовал Он, - У меня резко поднялся уровень сахара в крови в результате чего меня заперли в больнице на два месяца.
-Да я понял. Отчего хоть
