Ff419

сахар поднялся?
-Я не знаю, но перед этим у меня была бурная ночь с Олесей, - и воспоминания об этом не покидали Его ни на мгновенье.
Конечно врачи спрашивали Его о причинах внезапного ухудшения здоровья. Даже Диана спрашивала. Не надо были никому распространяться о предшествующих событиях Его попадания в больничку. Однако Он сам прекрасно понимал, в чем именно заключалось дело. Вот только сейчас в Его голове мелькнула эта связь между ночью с Олесей, Его внезапным приступом, из-за которого Он оказался в больничной койке, не позволившей Ему присутствовать в деревне и отправить родного отца в последний путь, чего Он, по факту, не хотел делать, и мысли об этом терзали Его последнее перед этими событиями время. Как будто этот Его страх, это Его непринятие столь естественной неизбежности, воплотилось-таки в физическую плоть, оградившую, в конечном счете, Его от столь неприятных для Него моментов.
А вдруг Олеся появилась в Его жизни специально для этой цели, чтобы оградить Его от этих самых «столь неприятных моментов»? Да, Он уже думал об этом, а если не думал, то данная мысль Его все же касалась, пусть на молниеносный миг.
-Ну и ладно, хоть сейчас пришел, - угукнул отец, - У тебя с ней все серьезно?
-Несколько ночей.
-Смотри, объявит, что беременна – и никуда не денешься.
-Она была на похоронах вместо меня. Я должен быть Олесе благодарен.
-Всего лишь должен?
-Я благодарен Олесе за этот ее шаг, - легко поправился Он, - Она сказала, что эта тема и ее касается.
-Ладно, хуй с ним. Что с домом делать собираешься? Будешь жить? Это твой дом теперь.
-Не хочу я печку топить, а денег на коммуникации у меня нет, я столько не зарабатываю. Так что нет, не буду.
-Понятно. Тогда к Петровне обращайся, пускай занимается всеми этими вопросами. Разберется что к чему.
-Она не помогла тебе поскорее в землю лечь? – наконец задал вопрос Он без всякого стеснения или сожаления.
-Тебе не надо думать об этом, сына, - совершенно точно заметил отец, - Пусть твой сон крепок будет.
А в голове Его уже нашла свое место уверенность, что старик сам хотел как можно скорее отмучиться.
И будто в подтверждение ее тяжелое мертвое звучание, лишенное голоса Олеси, благодаря которому оно должно было заставить его испытывать нечто другое, но не страх, стало как-то еще холоднее и мрачнее.
-Ничего не пытайся Петровне предъявлять, - предупредил отец, - Даже не вздумай пытаться, даже не вздумай вокруг да около вопросы задавать. Тебя они не должны касаться.
-Я понял, - только ответил Он.
Он понимал, что даже имея какие-то доказательства на руках, Ему не стоило ворошить данную тему. В конце концов, если тетка помогла брату (по его собственной воле) уйти из жизни (и Он понимал, каким именно образом, сохранив в памяти свои сны об отравлении отца), то пусть это и было убийство, но только во благо.
Потому что Он ничего не мог сделать.
Если только тетка действительно совершила это деяние. Но как говорится, если бы у бабки был хуй – была бы дедкой.
В конце концов Он должен был отдавать себе отчет в том, что Его общение и с останками бабки и отца, зарытыми глубоко в земле, представляло собой Его собственное мышление, которому Он не мог и не должен был противиться.
А там, хуй его знает.
Он мельком обратил внимание на Олесю, которая все это время оставалась за оградкой, позволив Ему быть с могилами наедине.
-Не спеши, - услышал Он голос отца.
 И что-то около часа (плюс-минус несколько минут) Он провел на могилах бабки и отца, стоя на одном месте без движения. И со стороны казалось, что Он будто просто превратился в некое изваяние, в принципе лишенное какой бы то ни было возможности шевелиться. Или же это время остановилось по ту сторону оградки, за которую Олеся не смела переступить.
И вот Он, наконец, вышел наружу, и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чувствуя себя каким-то не таким, каким чувствовал себя совсем недавно. Он вернулся к Олесе каким-то растерянным, совсем опустошенным,  потерявшим ориентацию в пространстве. Взгляд Его несколько мгновений был недвижимым, и Ему приходилось поворачивать голову, чтобы визуально воспринимать окружающее Его пространство. Он физически не мог двигать глазами.
-Садись, - и Олеся потянула Его прямо на землю, - Садись, садись. Что это такое с тобой?
-Херня какая-то, - выдохнул Он, - Не могу нормально объяснить. Как будто сам с собой общался в голове разными голосами. Может, действительно есть связь между живыми и мертвыми? Сколько прошло времени? Я откровенно не соображаю.
-Около часа.
-А тебя не было рядом со мной, - вдруг как-то спохватился Он.
-Это твои личные чувства, которых я не должна касаться. Я могу лишь принять их, но не повлиять на их проявление.
-Похуй, - мотнул Он головой и попытался подняться на ноги.
-У меня есть с собой вода в бутылке. Будешь?
-Буду.
Олеся полезла в сумочку, которую взяла с собой, быстро выудила из нее пластиковую бутылку 0,5 литра объемом, на три четверти заполненную водой с газом.
Он высосал содержимое бутылки одним глотком, затем протер руками лицо.
-Ладно, пойдем до хаты. Посмотрим, насколько там все уныло и запущенно.
Идти предстояло минут пятнадцать, может, чуть больше. Навстречу им попалась всего одна иномарка, и больше никого. Ясное дело – все на огородах, либо заняты делами по дому.
И в какой-то степени Его устроило это отсутствие людей, которые наверняка бы пристали к Нему с расспросами, мол, как Он и что Он.
А вот и дом. Деревянный, крашенный в зеленый цвет, и требовавший новой покраски. Из числа таких, какие обычно возникают в воображении городского большинства, знакомого с деревней только в кино. Дом стоял на пригорке, поросшем бурьяном. Потому что косить-то некому. Рядом с домом занимала место пара хозяйственных построек все из того же дерева – курятник и свинарник. Пока была жива бабка, были и куры и свиньи, был вообще порядок, и никакого бурьяна вокруг.
И порядок требовал невъебенного труда, в том числе, и с Его стороны. И иногда Он просто капризничал, и все дела делались Им из-под палки. Но Он делал, понимая, что иначе придет пиздец всему.
Можно так сказать, что вкусив знакомые вкусы – цвета, шумы, запахи города, Он легко переломился сухой тростинкой от легкого ветра. Всего один день вдали от деревенских будней, но в городской суете, потребовался Ему, чтобы уже тогда послать тихую, но насыщенную трудом деревенскую обыденность к ебени матери. Все равно Он один не смог бы содержать прежний порядок, а сколько бабке оставалось еще воздух коптить?
И Он будто боялся возвращения в этот дом.
А внутри почти ничего не изменилось с последнего раза, когда Он переступал порог дома, навещая отца. Тетка забрала лишь телевизор и компьютер, которые скрашивали будни старика, все же остальное оставалось на месте: кухонный стол (вместе с посудой), комод, шкаф, сервант, две кровати, диван, даже газовая плитка, подключенная к баллону с пропаном в коридоре. И там же, в коридоре, оставалось еще немало дров для растопки печи.
Но если Он воспринимал обстановку более-менее уверенно и адекватно, то вот Олеся выглядела как-то не очень. Ей действительно подурнело, едва она переступила порог Его дома. Она почувствовала себя неважно еще во дворе, однако женщина старалась держаться и вести себя вполне естественно. Но вот внутри дома ее силы угасали.
У Олеси закружилась голова, она вынуждена была охнуть от дико растущей слабости.
-Все хорошо, девочка, - быстро сориентировался Он, подхватив Олесю на руки.
Он положил ее на кровать, на которой Его отец спал до того, как переехать к сестре. А до этого на этой кровати спала Его бабка, и эта кровать была невероятно мягкой, не такой, как другая, на которой спал Он, и даже не как диван в кухне, которому уже давно место было на помойке. Как и всему прочему хламу в этом доме.
-Вот так, моя Леся, - приговаривал Он, сев на край кровати рядом с ней, - Вот так, моя девочка. Полежи. Как ты? Что с тобой?
-Этот дом, - вроде бы прежним своим голосом пожаловалась Олеся, однако Он отчетливо уловил ее слабость в каждом звуке из ее уст, - Мне страшно, ….
-Не бойся, моя девочка, - и Он склонился над ней, чтобы обнять ее как можно крепче и как можно нежнее, - Все будет хорошо.
И все это Ему уже что-то напоминало.
И в какой-то момент Он вдруг вспомнил, как смотрел на фотографию матери Олеси, заключенную в рамку на столе в ее доме. Он вдруг вспомнил что-то, что выпало из Его памяти в тот короткий (или нет) временной промежуток…
Ff419: А
Подлинное произведение: Stratvm Terror – Death of a Mother.
Жуткий мотив его, казалось, жил в Ней с рождения, ожидавший лишь своего часа. Как некая компьютерная программа, для активации которой требовалось просто услышать реальное ее звучание. Так бывает, когда кто-то уверен в чем-то на сто процентов, не имея, однако, доказательств своей правоты на руках, и вот они сами, вдруг, оказываются в кармане, мол, вот я всегда знал, что я прав. Судьба, карма, можно назвать это как угодно. Провидение, божественный дар, подарок свыше за преданность своим убеждениям. Как-то так, что ли.
И вдруг однажды услышав подлинное звучание Stratvm Terror – Death of a Mother, Она будто все поняла.
Когда впервые мысли о смерти родной мамы, к которой Она была словно привязана сердцем, которую всегда любила, закрались Ей в голову? Когда этот страх впервые посетил Ее?
Ей было лет десять, может, одиннадцать или двенадцать (не так это и важно), когда умирала Ее бабка по материнской линии - Шура. Умирала долго и мучительно. Три или четыре года бабка Шура лежала без движения, охваченная параличом, способная только лишь разговаривать и то не связно. Дошло до того, что старухе выковыривали какашки из жопы, таким было ее хождение в туалет.
Свои последние часы бабка Шура переживала в бессознательном состоянии в больнице. Ее скорый конец был неизбежен, все-таки, девятый десяток. И пока в больнице оставались братья Ее мамы – Рома с женой и Сергей, который был старше брата всего на год, в доме бабки Шуры собрались почти все прочие родственники, включая и Ее, которую просто не с кем было оставить дома. И Она очень хорошо, прямо-таки на идеально запомнила всю ту атмосферу горя и откровенного ужаса, наполнявшую стены дома, где ожидалась близкая смерть. Кажется, уже тогда, Она могла услышать это страшное нечто, напоминающее мелодию, от одного только восприятия  звучания которой, Ей становилось нехорошо. И Она никому не говорила об этом, даже маме, сохраняя это в своем неокрепшем сознании.
Она чувствовала этот траур так, как вряд ли мог бы почувствовать его любой из всех тех, кто присутствовал на похоронах бабки Шуры и последовавших за этим поминках.
Она не хотела помнить этот период, эти события, эти подробности их. И, кажется, у Нее что-то получалось.
Однако в том-то и дело, что именно «что-то», так, хуеватенько. Потому что мысль о том, что Ее родная мама может оказаться и неизбежно окажется в том состоянии, что и бабка Шура, прикованной к кровати без движения, или, что еще хуже, оставить этот мир вот прямо завтра, или еще раньше, то и дело проскакивала в Ее голове. Эта мысль больно искрила, мощнейшей искрой пронзая Ее сознание, когда Она не была ничем не занята. Нет-нет, да и во сне эта тема касалась Ее самым прямым и жутким образом, когда Она сама была для кого-то любящей и любимой